Дмитрий Юрьевич Манасыпов 
Метро 2035: Преданный пес

Метро – 

Метро – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43253669
«Д. Манасыпов. Метро 2035: Преданный пес»: ООО «Издательство АСТ»; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-116228-3
Аннотация

Пёс только-только остановил надвигающуюся войну в городе у Волги. Наслаждаться плодами победы? Не тут-то было, судьба-злодейка не дает расслабиться, и вот Хаунд уже снова в пути.
Сто километров, лежащие вдоль железной дороги на Урал. Сто километров, полные схваток, злобы, ярости, боли, интриг, тайн, чужих и своих, напалма и стали, смертей и надежды… Вот что ждет его впереди! Всего сто километров, но попробуй пройди их в жестоком и беспощадном 2035-ом году.
Содержит нецензурную брань.  

Дмитрий Манасыпов
Метро 2035: Преданный пес

© Глуховский Д., 2019
© Манасыпов Д., 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Пролог

(недобрый и даже смертоносный) 

У кошек, говорят, девять жизней. Мол, потому и выбираются из любой задницы – подранные, полумертвые, едва ползущие, но все же живые. Идеальные хищники, а таким положено быть самыми-самыми.
Возможно, так оно и было, натюрлих. В прошлом, еще до Войны и Беды. В нее-то, в Беду, как рассказывали выжившие, те кошки подошли к концу очень быстро. Прямо как какой-то там зимний салат в новогодние праздники. Были – оп, и кончились, всех съели, ням-ням.
Собаки ему нравились больше – те редкие особи, оставшиеся друзьями человека. Таких, само собой, было куда меньше, чем других. Странных и страшных чудовищ, лысых и полусгнивших, или наоборот, заросших шубой, которая куда больше подходила медведям. Общего у таких случалось немного и было оно завязано на агрессии, нередком каннибализме и рассматривании двуногих исключительно как добычи.
Псы и суки, равно как их потомство, жившее среди людей, порой так и просились в компаньоны. Та редкостная срань, творившаяся вокруг, полностью вернула им былые задачи – охоту да охрану, без которых не выжить. Всякие там любимцы, выставочные образцы редкостной красоты с экстерьером, декоративные породы и остальная шелупонь, померли давным-давно, став шашлыком и отбивными. Жестокое время порождало жестокие решения, и овчарки, кавказцы и лайки подскочили в цене почти как лекарства. Он бы прикупил парочку идеальных сторожей вроде черных терьеров, разведенных неподалеку от дома, но собаки-то его не любили. Странно, конечно, но…
Кошки не любили его не меньше, но как-то было все равно. Хотя, совсем с недавних времен, нелюбовь эта стала взаимной. Особенно к одному Коту, редкостной падле и сволочи, торчавшему ему свою единственную доступную жизнь. За что? За все хорошее, ясное дело.
Вообще, натюрлих, думать о таком сейчас – глупо. Совершенно дебильные мысли, не к месту и не ко времени. Но больше никак, и ничего не остается, когда слышишь шипение, прерываемое вполне себе басовитым рыком, а у тебя на хищника весом под двести кило есть только один работающий глаз, одна нормально работающая рука и нелепая заточенная железка на кривоватом черенке. Вот так и получается, что это шипение, может, последнее из услышанного.
А как еще, когда кошка рыже-серая, в черную полоску, и до Войны ее бабка называлась тигрицей?

Глава первая. Недобрые звуки и запахи

Смелость и дурость – не одно и то же
Песни Койота

Бункер полыхал нестерпимо жарким пламенем, рвущимся наружу там, где и не заподозришь. Бункер горел и в груди пекло, отзываясь болью. Не такой, как в правой руке, но лучше с того не становилось. Почему-то, йа.
– Надежно стреножили?
Черный силуэт, угловатый от защитной экипировки и торчащих подсумков, кивнул на Хаунда. Тот в ответ не бросил даже взгляда. Скрипел зубами, закусив бороду и глядя на пламя, пляшущее джигу.
– Не убежит, – хмыкнул кто-то из взявших его из засады, – хомуты из пластика, по десятку на руки с ногами. Правая, кстати, наверно, сломана. Он ей еще и приложился о что-то.
– Почему наверно?
В бок Хаунда ткнули ботинком. Под ребра, но он даже не дернулся, лишь чуть скривился.
– Федоровича угандошил. Кулаком. Но ствол выронил, пальцы не сжимаются.
– Хорошо.
Хаунд, жуя свою жесткую бороду, косился на главного. Не Савва, хоть что-то хорошее. Было бы обидно, если бы он все же сейчас оказался тут. У горящего дома Хаунда… Гнида.
– Пришел в себя, урод?
А вот это, натюрлих, уже лично ему. Незнакомый голос, Хаунд такого не помнил.
– Я-то, может, урод, но не дебил. В отличие от тебя.
– Что???
Хаунд кивнул на пятерку бойцов в черном, стоящих по периметру горящего бункера, и оскалился. Командир штурмовой группы успел только повернуться туда. И все.
Жахнуло. Асфальт, остатки перекрытия над входом в ангар, сраную икебану из кусков желавших убить Хаунда раньше и, само собой, пятерку бойцов расщепило на атомы, раскидав к чертям собачьим. Хаунд получил под ребра еще раз и заклекотал безумно-больным хохотом.
– Сука-а-а… – протянул командир, вставая. – Чертова лохматая падла. Я тебя сейчас сам в шашлык превращу.
– Хер тебе в рыло, сраный урод. – Хаунд постарался харкнуть и не попасть в собственную бороду. – Тогда б не пеленали, пристрелили и все.
– Что там было?!
– Танковые снаряды.
– Чо?
– Через плечо, да в ухо. Иди в жопу.
Дульник уперся ему в затылок. Неприятное ощущение, что и говорить.
– Давай, стреляй. Сам потом займешься той хренью, из-за которой я живой.
– Падла.
Да еще какая… Хаунд снова оскалился. Пятерых за него забрал сам бункер, отлично, счет даже сейчас в его пользу. Дальше? Поживет – увидит.
– Все отошли? – Командир пересчитал людей. – От парней точно ничего не осталось? Сволочь… Грузите его, уходим. Нечего время терять.
Голову задрали за пучок тугих косичек, нацепили черный мешок. Конспираторы хреновы, йа. Удаляющаяся вонь горящего дома. Ауфвидерезеен, дорогой, спасибо тебе.
Запах четырех солдат, несущих его куда-то. Порох, кровь, горючка, сталь, недавно съеденное мясо, вчерашний самогон, смешанный с потом, едкий и почти неуловимый запах «винта» – наркосинтетика, недавно начавшего расползаться в оживающем городе; грибок на ногах у двоих, недавняя баба, тоже у двоих, причем одна и та же, свежеподхваченный ими же триппер, вскроющийся завтра утром или сегодня ночью с первым зассывом, чистое белье у переднего правого, со склада длительного хранения, махорка в кармане у заднего левого, начавшийся рак у любителя чистого белья.
Хаунд трясся, подкидываемый на неровностях полувекового асфальта, и тренировался. Скоро точно понадобится. В чем тренировался? В одородедукции, тёйфельшайссе. То есть в умении раскладывать запахи на составляющие и делать верные выводы из всего этого дерьма. Не видя ничего.
Две бронированные халабуды на дизеле. Текущее масло у дальнего. Двенадцать и семь, две штуки, в корме броневиков. Это что? А, начинка МДЗ, мгновенного действия зажигательных, значит, тут еще башни от старых БТР, с торчащими из них КПВТ калибра четырнадцать с половиной. Да, смазка поворотного механизма, ее ни с чем не спутаешь. Просиженные лавки, недавно покрытые новым брезентом, сшитым нитками из шерсти, провощенной какой-то химической дрянью. Спрятанная под сиденье мехвода фляга с самогоном. Страх в разом вспотевшем самом мехводе. Натурально, вакса, в большой жестяной банке, убранная в дальний угол вместе с промасленными тряпками. Древняя каша, гречневая, с кусками настоящего тушеного мяса, почти не испортившаяся. Остывающая портативная плитка, где еду подогревали. Остаток выветрившихся спиртовых таблеток. Скрываемый уретрит у наводчика, выдаваемый остатками антибиотиков, оседающих в почках и каплях мочи даже на штанах. Стальная коробка, провонявшая портянками, носками, куревом, кровью и даже кем-то обосравшимся и сдохшим тут же на прошлой неделе.
Хаунд чуть не взвыл, когда его бросили ровно к тому борту, где семь-восемь дней назад опростался кто-то умирающий. Хреново порой иметь хорошее обоняние, натюрлих.
– Все?
– Так точно.
– Едем. Семенов!
– Я, товар…
– Рот прикрой. Пил?
– Никак нет.
– Два наряда в казарменных сортирах.
– Есть.
Надо же, Хаунд ухмыльнулся под тканью, у них тут субординация и Устав.
Трипперно-грибковый поставил ногу на его спину. Ничего, потом эту самую часть опорно-двигательного аппарата он ему выдерет. Разом, прямо из района тазобедренного сустава, или по кускам, начиная с щиколотки, потом колено, ну и так далее.
Двигатель у них работал лучше всего остального, даже завелся, мягко мурлыкая. Нормальный такой камазовский движок, если помнит правильно. Надо же, где пригодились уроки Кулибина.
– А почему вообще загорелось?
Стрелок из башни? Точно, он самый. Жрет галеты и думает, что не слышно.
– Рот прикрой, Авдонин. Потому что они больные на голову, решили сдохнуть, а не сдаться.
Хаунд хмыкнул. Больные на голову? Ну-ну.
– Чего он там дергается? Успокойте!
Удар прикладом. Темнота.

Тепло давно обжитого огромного помещения. Паровое отопление, нагретые стальные трубы, недавно крашеные старой эмалью. Много людей, так много, что кто другой запутался бы. Но не он, только не он. Катят на каталке, недавно отремонтированной с левой стороны. Там колесики идут плавно, резина совсем целая. Никогда не думал, что вот так окажется все же на Прогрессе. Оказался.
Коридор штукатурили несколько месяцев назад. Перед этим травили грызунов… больших грызунов. И даже выжигали смесью под давлением. Это интересно, про огнеметы у Прогресса он ни разу не слышал.
Часовой. Немолодой, недавно начал курить, много. Вооружен чем-то коротким и удобным, надо запомнить. Заряд пороха как раз для девяти миллиметров, не давать же часовому просто макарыч? Почему так? Он охраняет что-то важное, а что немолодой, так это не беда. И что тут?
Архив? Не иначе, сразу в двух кабинетах, что-то важное, много-много бумаги, двери стальные, недавно смазывали петли с замками и красили сами толстые пластины. И сразу двое часовых, надо же. Тут стоят молодые, здоровые, и пахнут как младенцы, чисто и сладко. Хотя… от одного несет остатками, вчерашними, того же «винта». Вот так дела творятся у фейсов.
Приехали? Похоже. Пьют что-то вроде чая, намешав с чабрецом, душицей и мятой. Курят, двое из троих. Третий знакомый, хоть в глаза посмотрит. И кто тут у нас еще неподалеку? Вот же скоты…
– К креслу пристегните.
– Привет, Савва.
– Здравствуй, Хаунд.
– Невежливо желать мне здравия, чуть не укокошив и спалив на хрен дом, не находишь?
– В смысле?
– Они подорвали бункер изнутри.
– Вы идиот?
– Я…
– Головка от неуправляемого ракетного снаряда!
О, кто-то новенький. Савва, вступай, рассказывай, как ты просил все бережно организовать.
– Как это получилось?
– Он убил одного моего человека. Хотя не должен был, мы подорвали машину аккуратно. А с бункером…
– Вы лажанули.
– Да пусть себе идет, Савва. – Хаунд, устраиваясь как можно удобнее, не дергался. Рука работать не хотела. – Чего ты шестерку свою распекаешь? Давай к делу.
С него сняли мешок. В отместку за возможность что-то видеть включили, как и заведено, прожектор, стоявший на столе. Аж волоски в ноздрях чуть не затлели от жаркого обжигающего света. Никакой экономии на Прогрессе, если даже пользуются лампами накаливания.
Все стандартно. Большой кабинет, свет только от лампы на столе, и большой стол. Стены казенно-зеленые на половину комнаты, другая половина – дешевенькая плитка, такая удобная, когда надо отмыть от крови.
Не чайник, большой термос, тарелка с аккуратно открытыми банками, галетами и сахаром в отдельной плошке. Комфорт и удобство, одним словом, йа.
– Свет выключи, Савва. – Хаунд прикрыл глаза. – Не дети, хватит. Условия принимаю.
– А я вам говорил… – Савва не щелкнул выключателем, развернул лампу и все. – Не нужно было так.
– Помолчите, майор. – Неприглядный, весь какой-то серый, сидящий в центре, дернул ртом. – Надо, не надо договариваться. С ним договоришься по-хорошему, потом расхлебывать устанешь. Хаунд!
– Что?
– Где ваши знаменитые словечки на немецком? Я удивлен.
Хаунд, попробовав разорвать наручник, державший левую руку, сплюнул. И таки попал на бороду, глотка пересохла полностью.
– Поспорил с больным на голову Кулибиным. Забились на три бутылки коньяка, что я месяц выдержу без них, а он месяц не будет материться.
– И никто не выиграл?
Хаунд присмотрелся к третьему. К третьей. Что-то с ним явно не то, а что, сразу не понял.
– Получается, что выиграл я. Теперь же не проверишь, как там Кулибин, верно?
– Хаунд, все должно было пойти не так.
Хаунд усмехнулся, глядя на красного Савву. Совесть, что ли, йа? Хорошо хоть думать он может как хочет, если уж разговаривать не может, натюрлих. Еще неделю осталось вроде бы. В смысле терпеть.
– Тебе уже командир вон все сказал, Саввушка, так что не кукарекай теперь. Я согласен, выкладывайте все быстрее и вызовите мне коновала. Рука не работает, без нее мне придется сложнее. И мое оружие верните, без него тем более мало что получится.
– Ты о чем?
Этот серо-невыразительный. Хм… Хаунд в чем-то ошибся, оценивая произошедшее, рихтиг?
– Переговоры можно было провести и не так жестко. Договорились бы.
– Договорились? – Серо-невыразительный кивнул. – Только ты бы начал играть на себя в любом случае. Анализ твоих действий за последние два с половиной года говорит только о таком возможном развитии событий. Ты можешь оказаться в состоянии подчиненного и исполнителя, только заведомо зная о возможной серьезной потере.
– Анализ? – Хаунд оскалился. – Не проще было просто поговорить?
– Не проще. – Женщина сидела в тени, не очень молодая, но и далеко не старая. – Психика очень адаптивная, решения, чаще всего, нешаблонны, предсказать твое поведение в обычной ситуации невозможно. Учитывая высокий уровень эгоцентризма, сотрудничество с тобой возможно только при нажатии на больные точки. Их у тебя три. Дом, калека и женщина. Повышенный уровень сентиментального отношения к ним, скорее всего, вызван побочным эффектом твоей мутации, отвечающим за проявления человеческой природы. Она же в тебе имеется, как бы ты, Хаунд, не желал выглядеть в глазах всего сообщества города исключительно зверем.
– Хорошо, – согласился Хаунд. – Но если я такой весь непредсказуемый, что помешает плюнуть на единственную оставшуюся у вас зацепку, сейчас спрятанную где-то неподалеку, и заняться пестованием собственного эгоцентризма, выздоровлением организма и последующей местью?
– Прекрасный вопрос. – Женщина явно улыбнулась. – И предсказуемый. Все просто, Пёс, ты куда больше человек, чем животное, если повторяться. Мелкие поступки, забота о тех, кто тебе симпатичен, какая-то неявная тяга к справедливости – от них тебе не уйти. А звериная часть натуры, из-за которой ты выбрал себе самку, заставит тебя еще больше стремиться к ее освобождению. Преданность и моногамия – идеальный рецепт для шантажа такого преданного Пса.
– Ты же знаешь, что я потом приду за каждым из вас, и все равно считаешь, что буду верить в хороший исход? – Хаунд продолжал скалиться. – Я вернусь за Девил и получу пулю в лоб от снайпера, засевшего где-то неподалеку. Очередной превентивный ход, верно?
– Всему есть цена. – Серо-незаметный пожал плечами. – Не мы уничтожили твой бункер и всех, кто там был. Почему твой калека решил стать камикадзе, вопрос не ко мне, Савве или кому-то еще. Но мы понимаем глубину нанесенного ущерба. За это Прогресс заплатит отдельно, после выполнения задания.
– Ясно. – Хаунд прислушался к руке, начавшей не просто болеть, а дергать изнутри острыми вспышками. – Покажите Девил. И расскажите про свое херово задание.
– Смотрите-ка, какой молодец. – Серо-невыразительный усмехнулся. – Девил ему покажи… Скажи нам, Хаунд, почему она вообще Девил? Откуда здесь, в нормальном русском городе, могло взяться такое… погоняло?
– Анализ не проводили?
– Нет.
– Их старики, первые рейдеры, были простыми чудаками, любившими старые фильмы про постапок. Собирались вместе, делали себе костюмы, бухали в них и пафосно фотографировались. А потом всему пришел звездец. – Хаунд покосился на руку. – Сперва они выжили, потом мутировали, чуть позже начали делать настоящие доспехи с оружием, а там и превратились сами в себя. Это культ, понимаете?
– Нет.
– Вот я тоже не понимаю, но ничего, привык. Какое задание и где моя Девил?
– Покажите ее.
Хаунд проследил взглядом за вставшим Саввой. Он знал с самого начала – Девил где-то здесь, но все же надеялся ошибиться. Не вышло.
Стена отъехала в сторону, оказавшись фальшивой. Девил сидела там за почти незаметным стеклом. Прочное, сразу видно, не прострелишь. Савва закатил панель назад.
– Нам было бы еще удобнее сделать с тобой одну простую вещь, – поделилась женщина, – ввести отравляющее вещество с активацией через неделю. Пунктов переливания и чистки крови в округе ты бы не нашел, жизнь ценишь даже больше остального, но… Но ты мутант, дружок, и свойства твоего организма нам так и непонятны. Имевшиеся образцы крови и остального биоматериала разгадку не дали. Вдруг ты не помрешь после такого, зачем нам рисковать?
– Гуманисты херовы, – поделился в ответ соображениями Хаунд, – ты вот, например, прямо сраная мать Тереза.
– Гуманизму свое время, и оно точно не сейчас. – Женщина заметно пожала плечами в своей полутьме. – На дворе настоящая Кали-Юга, а вместо людей повсеместно больные выродки и ублюдки, желающие урвать кусок жирнее и место теплее. Прямо один в один как ты.
– Вы, надо полагать, боретесь за человечество?
– Мы боремся за человечество, – подтвердил серо-неприметный, – потому как являемся его частью – здравой, сохранившей знания, умения и желание вернуть себе землю. Если не мы начнем реконкисту, то кто? Мы Прогресс, нас обязывает наше имя.
– А я, так понимаю, регресс?
– Ты абсцесс, – хмыкнула женщина, – либо новообразование, вроде опухоли. То ли злокачественной, то ли наоборот. Мы не отказываем тебе в праве на существование, а предлагаем вариант, интересный обеим сторонам.
– Вы бы, парламентеры, позвали мне врача. Отстегнули бы от кресла, дали умыться, переодеться и вашего, сука, чаю с плюшками или чего у вас там. Вести деловые переговоры в таком ключе неконструктивно.
– Какие интеллектуальные познания, – женщина вздохнула, – даже не верится. Слышала и читала о тебе доклады, но удивлена.
– Ну пиздец теперь. – Хаунд, прислушиваясь к собственным ощущениям, начал по-настоящему злиться. – Мне осталось минут десять без ветеринара, ведь, думаю, врача вы мне не позовете. Что за задание, быстрее.
– Завод по переработке нефтепродуктов. Инновационное малоразмерное и мобильное предприятие, выдающее в сутки топливо для целого танкового взвода. То есть для трех машин. Естественно, изобретение изначально было военным, потому секретность оказалась максимальной. Для испытаний в полевых условиях его перевозили под видом модульной экспериментальной котельной с помощью автомобиля-тягача.
– И где сейчас это чудо техники?
– Ориентировочно в городе Отрадном, – серо-невзрачный отхлебнул чай, – вероятнее всего, в день нанесения ракетного удара был оставлен на проверку комплектации либо на местном газоперерабатывающем заводе Роснефти, либо отогнан в одно из дочерних предприятий, их не так много.
– Почему нужен именно я?
– Отправлять военную экспедицию на территорию, практически полностью контролируемую анклавом Кинель, довольно непредусмотрительно. Лишние глаза – лишний повод раннего столкновения.
– Не любят вас железнодорожники? – Хаунд поморщился, чувствуя, как огонь внутри начинает заливать шею, добираясь от руки через нее к голове.
– Они нас пока просто не понимают и не желают принимать. Но сделают это… в любом случае.
– В Кинеле мне придется учинить бойню. Они не любят мутантов. Развязка у Алексеевки контролируется Братьями Ветра, а они снова в контрах с Воронами и дружат с Кинелем. Из-за, вот ведь, как раз топлива.
– Все верно, – серо-незаметный кивнул, – потому ты будешь отправлен в транспортном контейнере на станцию Смышляевка, где на территории ярмарки, проводимой под контролем анклава Красный Коммунар, незаметно проскользнешь дальше. Транспортное средство тебе подготовят в поселке Советы, вводные получишь перед отправкой. Кинель обойдешь стороной.
– Я должен найти, проверить и замаскировать заводец еще больше, чем сейчас, после чего вернуться с каким-то предметом, подтверждающим находку, не иначе?
– Именно.
– Хорошо. – Хаунд кивнул. – А вот теперь зовите коновала.
Савва подошел к нему, потрогал пульс и растерянно повернулся к коллегам.
– Без сознания, судя по все… А-а-а!!!
Хаунд, выплюнув две первые фаланги указательного и большого пальцев Саввы, растянул губы в довольной ухмылке, блеснув красными разводами на зубах. И потом без притворства наконец-то унесся в бархатно-черную мглу беспамятства.

Дорога ярости 1 
Нефть – кровь войны. Даже если война крохотная, а топливо найти почти невозможно. Сейчас с этим стало проще, сейчас эта сука снова вернулась. Пусть и совершенно маленькая. Главное же в войне что? Правильно, результат.
Зуб выкрутил руль «ласточки», вписываясь в поворот на Москву. Слева, серый и вечный, расправлял крылья Самолет. Справа виднелись уцелевшие раскрошившиеся зубы многоэтажек и чудом оставшаяся буква М на холмике из смеси грязи, земли, листьев и веток с травой, который вырос на месте макдачной.
Топлива у него в баках было под завязку, и в большом основном, и во втором, для форсажа, если доберется до М-5. Его война только началась, и Зуб очень хотел ее выиграть. Лишь бы не подвела «ласточка» и он сам. А все остальное, как говорил Кулибин, дело наживное. Врагов совершенно неожиданно он себе нажил там, где и не ожидал. Или думать вовремя не хотел по собственной дурости.
Старая карбюраторная девятка, скрежетнув усиленным днищем по развороченному асфальту, заскрипела, входя в поворот. Сзади дробно грохнуло, рассыпая стальной горох выстрелов. Звонко простучало по бронепластине, закрывающей тыл машины, зазвенев, казалось, прямо внутри головы.
Ларек «Союзпечати», светлеющий остатками белого пластика под густой плетенкой вьюнка, взорвался во все стороны хлипко-дряхлыми стенками. Гантрак-«Волк», рычащий почти немецким двигателем «опеля-фронтера», спрятанным за наваренными листами, кенгурятником и небольшим отбойником, разнес его в клочья, стремясь дотянуться до юркой машины Зуба. Стрелок, мотающийся за щитками, врезанными в крышу, закрутил ручку самодельной картечницы-мясорубки. Свинцовые конусы, отливаемые рейдерами, застрекотали, тычась в борта «ласточки». Вминали пластины щитов, выгрызая в них прорехи, и гулко плющились о кузов, не долетев до водителя.
Зуб, справившись с заносом, перекинул передачу, утопил газ до упора, заставив движок взвыть на максималке, выбросив черный клуб несгоревших топлива с маслом. Машина, переделанное Кулибиным «зубило», прытко взялась, цепко хватая недавно найденными толстыми покрышками Москву и Московское шоссе, стрелой уходящее за город на Управу, Красную Глинку и Красный Яр.
«Волк», подпрыгивая через развалившиеся бордюры и тележки супермаркета, умершего вместе с торговым центром слева, рванул следом. Его брат, длинный и широкий «Грейт-Уолл», украшенный отбойником, снятым с дорожного грейдера и наваренным на новую раму, скрежетал защитой на повороте, украшенном черными кривыми следами после Зуба.
«Ласточка», раскидывая листья, ветки, проржавевшие остатки байков, вечно живой пластик и почти рассыпавшиеся человечьи останки, неслась вперед. На прямой Зуб надеялся выиграть время, скинуть с хвоста Воронов и не попасть под точные выстрелы с «медведя», ревущего по пятам меньших собратьев.
За ним шел самый настоящий «фред», тягач «Фрейтлайнер» годов девяностых, найденный рейдерами на древней штрафстоянке. Машина без электроники, простая и надежная, как кувалда. Еще круче она стала после установленной платформы с безоткатками, переносимыми стрелками с борта на борт. Реактивные гранатометы, удерживаемые паучьими станками, сделанные мастерами завода «Металлург», плевались снарядами, начиненными самопальной взрывчаткой куда как хорошо. Здесь, на ровном отрезке от улицы Димитрова, становящейся все ближе, и до Ташкентской, где гордо торчала уцелевшая угловатая башня высотки, «ласточка» и сам Зуб стали лакомой мишенью.
Бензонасос хлебал горючку как заведенный. Движок ровно гудел, набирая обороты. Зуб включил последнюю передачу, косясь в крохотное боковое зеркало, и стиснул зубы. «Медведь» уже развернулся бортом, выставив наружу три толстых ствола и суетящихся рейдеров. «Волки», не желая попасть под снаряды, сбросили скорость и жались к заросшим тротуарам.
«Ласточка», чуть всплакнув металлом, сотворила петлю, тут же выравнявшись влево, и снова закладывая кривую. Зуб, сам того не понимая, кричал без остановки, чувствуя смерть, горячую и рыщущую провалами стволов за спиной.
Рокот выстрела пришел одновременно с раскрывшимся рыже-черным цветком сбоку. «Скорая», двадцать два года простоявшая на обочине, вросшая в землю и почти незаметная за густым плющом, разлетелась в стороны, мигом занявшись сухостоем, пролезшим и внутрь.
Зуб совершил еще один вираж, добравшись до рейсового автобуса и очень желая спрятаться за ним. Сейчас будут бить в два ствола, пока перезаряжают третий граник. Это он понимал хорошо, помня о постоянных учениях, проводимых Девил. Знать бы, что такое случится, он бы ей… э-э-х!
Вторая граната прошила тонкий корпус турецкого «неоплана», клюнула насупившуюся морду пожарного Зила, разорвалась осколками и огненным шаром. Пламя мазнуло нос «ласточки», опало, Зуб крутнул вправо, всем собой, даже жопой, понимая, куда влепится третий выстрел. И угадал, пролетев перекресток с Димитрова, любуясь распустившейся красной астрой разрыва в бывшем свадебном лимузине.
– Да-а-а-а-а! Да-а-а, сука! – Зуб орал, не закончив петлять, но почти уйдя с дальности прямой наводки. – Хер вам, да-а…
Ташкентская стала ближе. И вместе с ней трамвайные пути. Куда, покачиваясь, выкатывался, попыхивая паром, стальной монстр старой чешской «шкоды». С поднятыми орудийными люками-портами и безоткатками в них, уставившимися на Зуба и его «ласточку».

Глава вторая. Двойное предательство и хреновое будущее

Играя в покер – не считай шулером только себя.
И будь готов чем-то жертвовать
Песни Койота

Людям, создавшим современные железные дороги, нужно, как жизнь придет в себя, отлить памятник, не иначе. Из, мать его, золота, настоящего и не шибко фальшивого, йа. Как еще, если мир сгорел почти в труху, землю перепахало бороздами атомной бороны, а вот она, простая железка, выдержала и восстала из пепла мира, захлебнувшегося собственной кровавой блевотиной? Натюрлих, именно так и стоит поступить, сделать золотого истукана, даже если придется выдрать все коронки из аурума, оставшиеся у выживших. На хрена такое зверство, если ювелирные ограблены не полностью? Да так веселее, и все тут.
Хаунд, запертый в огромном ящике, дремал. Не пускал слюни в капюшон выданной от щедроты армейской куртки, а именно дремал. Как и полагается большому опасному хищнику, альфе, мать его, и доминирующему самцу. Отдыхал, набирался сил и слушал мир вокруг и себя в нем. И пока ему нравилась только чертова железка, шайссе. Почти не трясло.
На платформу, забранную по краям металлическими пластинами, с боевыми постами на носу с кормой, его доставили в огромном ящике, вместе с еще десятком таких же. На каждом из них стояла маркировка «Стекло», а внутри скрывались именно листы стекла, производимые в одном из цехов огромного завода. Человеческая мысль штука великая, создать солнечные батареи оказалось сложно, но зато прибыльно. И где делать такие, если не на космическом производстве, йа?
Его разместили с краю, рядом с откидывающимся бортом, закрыв небольшой вырезанный глазок. Да и ладно, Хаунду все было ясно без глаз.
Состав сцепили из трех платформ небольшого локомотива с территории соседнего авиационного завода, восстановив старика и превратив в броневик на мазутном ходу. Коммерция коммерцией, деловые отношения и бла-бла-бла, но доверять Прогресс любил только своей силе. Судя по доносящимся запахам, сила в основном состояла из тех самых боевых постов, стандартно вооруженных ухоженным ПК, граником и чем-то еще – скорее всего, теми самыми огнеметами. Из чего делалась смесь, вот что было интересно. С топливом в последнее время вроде бы стало лучше, но напрягов, как ни странно, не убавилось.
– Семеныч, что везем?
– Кому Семеныч, кому товарищ капитан.
– Э-э-э… товарищ капитан, что везем?
– А это не твое дело, Маслов, ты охраняй, головой по сторонам крути и прочее, положенное тебе по должности. Усек, Васек?
– Да.
– Хер на, а ты должен ответить – так точно.
О, это ж та самая падла, напавшая на бункер. Семеныч, значит, гут, запомнил. А чего он тут потерял, интересно? Хаунд, втягивая воздух и слушая все звуки вокруг, пытался понять – что не так? Что?!
Задача у него сложная, не отнять, но справится, есть ради чего. Доберется, найдет, вернется, сдаст ублюдкам съемный пульт управления первого модуля хренова завода. Если все пойдет по плану. А вот что-то, то ли звериное чутье, то ли интуиция, то ли задница, подсказывала сейчас обратное, йа. И осталось только понять, как выбраться из крепко заколоченного ящика, потому как…
Что за запах? Странно-химический и режущий нос, а?
Пес успел понять, но не успел ничего сделать. Бороться с ядреным транквилизатором, сделанным на Клинической и пользуемым им самим несколько раз, не вышло. Духовушка, влезшая в прорезанную дырку, коротко плюнула дротиком. Хаунд успел ударить ногой, пытаясь выбить нижнюю стенку, ударил еще раз. Но только получил дротик с другой стороны, потом третий, уже угасая и проваливаясь в мерцающую темноту наркосна.
Аллес, фрейнд, приплыли. Песец котенку, срать не будет. А начиналось вроде все хорошо.

– Хорошо стреножили?
Когда слышишь такое, не нравится все и сразу. От тона говорящего и до заложенного смысла. Не говоря о недавних воспоминаниях. Хаунд, рыкнув, попытался дернуться.
Не вышло. Руки-ноги намертво закрепили к чему-то, смахивающему на носилки, а на голову тупо нацепили мешок. Вонючий и, в лучшем случае, из-под гнилой картошки. Рот замотан, даже типа кляп внутри, хорошо хоть не такой блевотворный, как штуковина на башке.
– Да. Не порвет.
– Что с рукой у него, выяснил?
– Когда брали, то ранили. Врач что-то делал, заживет, думаю. Он же мутант, им это как два пальца об асфальт.
Да ну, рихтиг? Жутко хочется показать, что ему как два пальца об асфальт. К примеру – вспороть пару трахей у каких-то неведомых ублюдков.
– Смотри, чет он дергается!
– Очнулся. Снимай мешок.
Глаза Хаунд напряг сразу, как услышал последнее. Глаза штука важная, их беречь нужно. А уж как там рассеивается солнечная радиация через убитый озоновый слой и рассеивается ли вообще, само собой, ему неизвестно. Потому он так любил маски с темными стеклами, берег каждую и всегда старался держать про запас парочку.
А как еще, если зенки такие?
Какие?
Первое – хорошие, мутировавшие глазенапы, выдающие его природу сразу, даже если всю башку замотать. Попался ему как-то врач-окулист, не из тех, что на Клинической станции Самары жили-поживали, оказавшись там в Войну из медуниверситета и его больницы. Не, шиш, лекарь попался интересный, попалась, вернее. Работала тетя всю свою сознательную жизнь в больнице имени Ерошевского, одной из лучших на всю страну из занимавшихся зрением. И вцепилась в него, случайно столкнувшись на Гагаринской, как репей в собачий хвост, натурально, йа.
Вот тут-то пряталось второе интересное про глаза и не самое лучшее, если вдуматься. Зрачок у Хаунда оказался схож с лисьим, вертикально-овальный и меняющий форму, приспосабливаясь к освещению. Мудреное слово «тапетум», какой-то специальный слой, идущий в глубине глаза, позволял видеть даже при слабом освещении. И вот все эти особенности, с одной стороны, роскошно порадовали саму докторицу с Хаундом, а с другой… А с другой Пес огорчился. Потому как дорожить и беречь такое сокровище ему рекомендовали очень серьезно.
А тут прямо никакого уважения, из потемок да на белый свет. Скоты, одно слово.
– Кабздец, красавчик.
– Хрена се образина.
Нависли сверху, уставившись и сопя. Вот и маска нашлась, трофеем на чужой башке, бритой под ноль. Ладно бы лицо еще было нормальным, раз уж считает его то ли образиной, то ли красавчиком в степени минус пять. А так – дебил дебилом, хрюкальник, совершенно не помеченный печатью интеллекта, только оспинами да следами прыщей.
Хаунд рыкнул через свой намордник, совершенно не желая молчать перед упырями.
– Дергается, ишь чево. Спокойно лежи, рожа.
Дебил молчал, скалился и считал себя хозяином, свинота – натурально розовощекий порось с брылями отвисших щек. Еще и щетина сивая, ну вылитый кастрированный хряк, йа.
Спокойно, значит?
– Не угомонишься, падла, я тебе руку вообще в фарш превращу, понял?
Хаунд зыркнул напоследок и затих. Руку снова дергало изнутри укусами раскрошившихся гнилых клыков. А она ему точно пригодится в ближайшее время.
– Умничка, разрешу в сортир сходить, как доберемся. Грузите, чо встали?!
Опять носилки, что ли? Да что ж такое, йа! Тягают его взад-вперед два дня подряд, конца и краю нет. Подошли какие-то четверо, опасливо косились, но взялись за ручки, подняли, перенесли. Справа попахивало лошадью, туда они и направились. Он покосился, разглядывая серое-зеленое вокруг: желтые пучки умирающего осеннего камыша, перекошенные старые заборы и проваленные крыши. И все это на огромном холме, уходящем вверх и в сторону. А раз так, то оказался Хаунд не иначе как у Алексеевской горы и ее огромных дач, больше в этих чигирях такого не водится.
И его, упаковав по рукам-ногам, куда-то везли. Железки видно не было, но она рядом, нюх не подводил. Маслом и топливом несло из-за лошади. И картина вырисовывалась плохая.
Товарищ капитан как-то-его-там, наплевав на приказ, продал Хаунда как скотину. Продал то ли из-за меркантильности, то ли из-за странного чувства мести за вчерашнее. То ли… Нет, если бы это был просто саботаж, зачем нужны были бы транквилизатор и остальное? Шлепнуть, даже не тратя девять граммов свинца, свайкой через дырку, и все. Выкинул куда подальше и докладывай, мол, операция прошла успешно. Странно.
Но, в любом случае, все дерьмово, йа. Отвезут-то его один черт в Кинель, чтобы продать подальше, чтобы предательство интересов Прогресса не всплыло. И еще навариться… а еще от нескольких служивых – не тех фейсов, что думают головой, а которые работают руками-ногами, несло сраным синтетиком. Интересно, рихтиг. В долги влезли военные, подсели на дурь, а теперь отрабатывают?
Хаунда подкинуло и бросило вниз. Телега, шарабан из досок, явно металлической рамы и тракторных колес, даже не хрустнула и не просела. Добротная хреновина, ничего не скажешь.
– Погнали, – буркнул свинорылый, и тарантас тронулся.
Ехали, как водится, не долго и не коротко, а ровно столько, сколько нужно. И остановились. Хаунд, пытаясь понять, чем связали, старался не дергаться. Судя по нескольким онемевшим местам, в ход пошли самые обычные бытовые хомуты. Из пластика. Этого говна перед Войной наштамповали и понараспихивали по всяким «Стройматериалам» столько, что до сих пор хватало. Совсем хреново, это не порвешь.
– Что ждем? – поинтересовался херкин, сидевший с вожжами.
– С моря погоды, еб. – Свинорылый чего-то нервничал. Заметно потея, как самый настоящий боров, аж до явной вони. И помыться ему бы точно не мешало.
– Ты Фоме заплатил? – поинтересовался рябой.
– Рот закрой, – буркнул свинорылый, – все сделал. На этого накинь брезент. А лучше обмотайте прочнее, чтобы не отсвечивал.
Ответ на загадку пришел быстро. Одновременно с запахом двигающегося состава со стороны Смышляевки, откуда Хаунд должен был выбираться ножками. Эта гремучая смесь пришла даже раньше хорошо уловимого позванивания рельсов и о многом рассказала.
Продали его в обход всех правил и не поставив в известность резидента Прогресса. Сейчас прятали, старательно заматывая в большой кусок старого тента, чтобы не светился перед лишними глазами. Ну загрузили чего-то за отдельную плату на запланированной остановке в состав железнодорожников. Обычная контрабанда.
Вполне ясно, рихтиг, как дальше будет развиваться вся эта хренотень. Резидент на то и резидент, чтобы лишний раз не светиться в самом городе. Контрольная встреча, скорее всего, будет через неделю, если Хаунд не появится. Базар-то не часто случается, пару раз в неделю, и этот был крайним. А если сделать так, чтобы он не случился на следующей, то вообще хорошо. Четырнадцать дней, знаете ли, штука полезная. Что только нельзя провернуть за это время. Особенно когда война на носу и враг врага хочет опередить. Капитан Прогресса уже продался с потрохами кому-то. Идиот, что сказать.
Выжить в Войну, дотянуть через Беду, стать кем-то серьезным и подсесть на химическую бурду, превращавшую мозги в кисель… глупее не придумаешь. А еще, судя по всему, там победила жадность, а не трезвомыслие. Хаунд, согласно задумке, точно не должен вернуться. В Кинеле с мутантом разговаривать не станут, а просто так он там фейсов-агентов не найдет. Пока дойдет до Саввы и его командиров новость о проданном на рынке крепости волосатом чудовище, чего только не случится. А может и не дойти, на то и расчет был. Опасался сволочь-капитан только кого-то одному ему известного с состава, кого-то, работающего на того же Савву.
Потому его сейчас и пеленают плотнее, чтобы убрать в сторону всякие случайности. Вывод? Очень простой.
Покупатель должен оказаться со стороны Отрадного или Похвистнева, не иначе. В самом Кинеле, как слышал, если купят, то отправят на выработки нефти почти в ту же сторону. Но там железо и надсмотрщики, выбираться придется дольше. Красный Яр и Глинка – неплохо, но с пустыми руками возвращаться сейчас никак, а оттуда до Отрадного добираться хреново. Там М-5, выщербины трассы на Екат с Уфой, там рейдеры, снова враждующие со всеми подряд. А если в сторону Богатого, так совсем паршиво. О тех местах Хаунд почти ничего не знал. Так что, крути не крути, а надо ему туда, куда согласно заданию с договором. Йа, так оно и есть, натюрлих.
Состав громко заскрипел, останавливаясь. Его подняло, резануло жестким по спине, бросило на еще более твердое.
– Здорово, мужики.
– Здорово, Макар.
– Прячьте свою хрюшку подальше и не отсвечивайте. Или тут у вас корова?
– Лось, еб.
– Десятку сверху.
– Не до хера?
– А если пустить досмотреть?
– Договорились, десятку.
– Хер на воротник, родной, теперь уже пятнашку.
– Молчу.
– Молодчина.
Хаунд вздохнул. Про себя. С кляпом во рту иначе никак и не повздыхаешь. Пока все шло не особо плохо, не считая руки. Вот она беспокоила все сильнее, Оставалось надеяться на организм с иммунитетом, если бы не «но». «Но», если память не изменяла, оказалась несколькими ржавыми швеллерами, покрытыми всяким дерьмом, нанесенным ветрами и временем. В этого сраного дикобраза Пес приземлился, когда ему долбанули машину, а он сам прыгнул, почти не собравшись. Столбняк, натюрлих, вполне наплюет на железное здоровье мутанта. Особенно вне какой-никакой, но все же медицинской помощи.
Сейчас ему оставалось очень немногое: лежать и думать. Работать мозгами было уже лишним, ситуация прояснилась практически полностью и осталось дождаться подтверждения – самой продажи на рынке. Если все пройдет, как думалось, поймать момент и, изловчившись, освободиться, и заняться давно любимым и привычным делом. Каким? О, йа, тоже мне вопрос. Дело у него простое – убивать, и делал он это хорошо.
А раз так, то можно пока закрыть глаза и подремать оставшееся время пути. Тем более, учитывая скорость движения локомотива и состояние путей, ехать не меньше сорока минут. А сорок минут на войне, а она вокруг Хаунда вовсю и шевелила своей кровожадной паутиной, это много. Да и чего он не видел в Кинеле? Понятно, что так-то как раз ничего не видел, не побывав ни разу. Но общее представление имел.
Десять-пятнадцать железнодорожных путей, соединенных вместе для курсирования боевых дрезин в случае нападения или осады. Кольцо фортов – стеной такую площадь перекрыть сложно, так что фортификации там не сплошные, но продуманные. Старые, некоторые еще при царе-батюшке построенные, кирпичные здания. Новоделы, всякие вагончики, кибитки и шалаши из дерьма с палками. Относительно настоящие дома в слободках поодаль. Сам рынок, натюрлих, в огромной каменной кишке старого депо, оказавшегося сперва без дела, а потом совершенно полностью перешедшего под торговые нужды.
А там, глядишь, поесть получится, поспать в тепле, да еще попросить пожарить куренка… какого куренка, он же в плену? А, это уже сон. Гутен таг, дорогой, спасибо.

– Сука! Дрыхнет, что ли?
Хаунд приоткрыл глаз и уставился узким лисьим зрачком на свинорылого. Того, судя по всему, спокойствие не совсем обычного пленного несколько пробрало. Причем настолько, что знакомое движение, когда наружу появляется пистолет, мутант узнал сразу. Пришлось совсем притихнуть и открыть второй глаз. Не, а чего? Вполне понятная реакция работорговца и контрабандиста на совершенно умиротворенно давящего на массу образца живого товара. Не стоит будить лихо, пока то тихо, йа.
– Так-то лучше. – Свинорылый наклонился ближе и все же приложил ствол к голове Пса. – Слушай внимательно и моргай, если понял, когда спрошу. Усек?
Хаунд моргнул. И уставился на сраное свиное рыло. Втягивал воздух глубже, стараясь запомнить падлу не только глазами, но и нюхом. На хрена? Да чтобы потом из-под земли достать и сделать что-то заведомо нехорошее. И в меру кровавое. Он же не садист, в конце концов.
– Сейчас ты, рожа, очень спокойно будешь ожидать ошейника на шею, потом мы тебе освободим руки и оденем браслеты. А когда дядя скажет вставать, то встанешь и сделаешь все остальное. Ясно?
Хаунд моргнул. Чего тут непонятного-то? Не дергаться же, оказавшись в такой ситуации. Тут лишние телодвижения вредны своим наличием и последующими живительными инъекциями свинца в организм. Организм свой Хаунд любил и портить его не желал.
– Сапоги хорошие…
Свинорылый, покосившись на кого-то невидимого, сплюнул.
– И чо? Ты размер видишь? Их у нас даже вышибале не продашь. Не нога, сука, ласта, размер пятидесятый. Мутант, чего взять с него.
– Ну да…
Огорчение? Хаунд порадовался своей мутировавшей ножище, стоившей ему немало. Сапоги, чего говорить, явно великоваты большинству живущих в области людей. Хотя бы что-то ощутимо хорошее. В опорках, босиком или там, в лаптях, он шастать не любил.
– Бо́шку подними.
Поднял. Ощутил холод металла, явно необшитого хотя бы дерматином. Оно понятно, тут перепродажа, чего цацкаться – натрет ему до крови или нет.
Чпок-чпок-чпок… это уже хомуты срезают с рук. Чешущихся в желании свернуть пару шей рук. Терпи, Хаунд, терпи, время придет.
– Сел.
Тело затекло, но слушалось. Он согнулся, поднимая самого себя как колоду.
– Руки за спину.
Да пожалуйста. Гутен таг, браслеты, давно не ощущались.
Чпок-чпок-чпок. Ноги свободны. О-у-у-у, как кровь кинулась.
– Поднимите его.
Гуманисты хреновы.
Его подхватили за плечи, подтолкнули вверх. Пес встал, стараясь удержаться и не упасть. Кровь бежала быстрее, зло колола иголками, разбегаясь колючей проволокой по всему телу. Покрутил головой, заработав леща.
– Спокойно стой, тварь! Намордник давайте.
Вонючий онуч ему сняли, дали вдохнуть воздуха и отплеваться от накопившейся слюны. Даже напился, пусть и пришлось жалостно тянуться губами за постоянно убираемым горлышком фляги. Ничего, йа, он потерпит.
Намордник был добротным, с металлическими удилами, врезавшимися в края губ, растягивая их. На затылке, не жалея, затянули ремень.
– О, готов, шеф. Принимайте.
Свиномордый возник перед ним, оказавшись почти коротышкой. Стоял, брезгливо оглядывая Хаунда с ног до головы.
– Ну ты и скотина… За мной иди.
Хаунд на всякий случай моргнул и кивнул. Мало ли, вдруг он дебил, как напарник. Тот выше и крепче, но идиотом выглядеть не перестал. И хорошо, такого жалеть точно не придется. Вдруг захочет расплодиться? А зачем Земле-матушке сейчас нужны форменные дауны вместо нормальных людей?
Идти поначалу было тяжеловато, но скоро все навыки восстановились. Кроме руки, так и не желавшей хотя бы начинать болеть поменьше. И выздоравливать. Не нравился Хаунду один момент с ней. Вернее, даже два: сильная дергающая боль в пальцах, распаханных рваным краем одного из тех чертовых швеллеров, и запах. Запах не нравился еще больше. Гнилостный такой сладковатый запах.
А вокруг раскинулась крепость Кинель. Вся из себя приземистая, крепкая, сплошь кирпич, бетон да металл. Крепко несло маслом, мазутом и солярой, большим скопищем людей и животных, вездесуще-железнодорожным креозотом. По путям, по своим делам, катилось несколько тележек-дрезин, нагруженных ящиками, мешками и людьми. Анклав с виду казался основательным, богатым и вольным. Старые часы – большущий белый кругляш на низком и длинном здании с вполне целым перроном – даже шли. Эвон как, йа, удивительное дело!
Своих товарищей по несчастью Хаунд начал замечать сразу же. Разобраться с ходу – людей или мутантов, особо не вышло. Чересчур много у них общего, вонявшего грязью, немытыми телами, кровью и безнадегой. Хотя дело шло к обеду, рынок, видать работал вовсю. Вереницы мужиков, баб и детишек, связанных веревками, соединенных цепями и даже в колодках, так и тянулись куда-то вбок.
– Стоять!
Свинорылый недовольно покосился на троицу в сером, с короткими автоматами.
– Это что?
– Товар, Степа, не видно, чтоль?
– Где документы и клеймо?
– Степ, мы только…
Степан, дернув губой, покосился на свинорылого безо всякого уважения.
– Там ваши покупатели торгуют основную партию. Не сделаете как нужно, хрен к ним попадете сегодня. Марш к врачу.
Хаунд, сам того не желая, оскалился, как смог, в ухмылке. Цивилизация, натюрлих. Проход больным животным и рабам на территорию торговли строго запрещен. Дожили, мать его, йа. И это в единственном в мире государстве когда-то победившего социализма, стране рабочих и крестьян. Царь-Освободитель, надо полагать, сейчас вертится аки веретено. Он им отмену крепостного права чуть ли не раньше, чем в США, соорудил, а они, только выпало, давай снова людишками торговать.
Да еще и по всем правилам, с осмотром у ветеринара. Интересно, им придется очередь выжидать, пропуская вперед крестьян с курами-несушками и поросятами?
– Иди, сука, чего застыл! – рыкнул свинорылый и толкнул в поясницу.
И зря. Твоя смерть, майн фрёйнд, стала на пять минут мучительнее.
Врачи размещались в том самом здании с часами. Оказалось оно ни много ни мало, а бывшим вокзалом. Даже длинные соединенные сиденья виднелись где-то вдалеке.
«Организмы на продажу – проверять здесь».
Хаунд, рыкнув от удовольствия, полюбовался аккуратной вывеской в противоположном углу. Натюрлих, хорошее чувство юмора у местных.
– Хрюкаешь? – не поняв, спросил свинорылый. – Правильно, тебе, кабанище, самое там место.
Хаунд покосился на него и потопал в указанную сторону. Очередь наблюдалась, но свинорылый собственник недавнего хозяина всея Товарной плевать на нее хотел. Видать, был все же в чести и заносил санврачам немалый магарыч.
Красивая и крепкая баба, явно селянка, с клеткой, полной типа цыплят, фыркнула, но подвинулась. Взгляд скользнул по Хаунду, и тот непроизвольно принял прямо-таки гренадерскую стать, развернув плечи и выставив грудь. И подмигнул. Тетка фыркнула еще раз, но взгляд не отвела, лукаво улыбаясь. Знать, с мутантами сурово только в самом Кинеле, в окрестностях нравы попроще.
– Оу, кто тут у нас?
Голос оказался женским, молодым и красивым. Хозяйка голоса выглядела под стать ему: с копной светлых густых волос, одетая откровенно вызывающе, если такое можно было сказать о текущем времени. Во всяком случае, на характер работы указывал именно белый халат, восхитивший Хаунда, а все остальное, стройное и поджарое, было обтянуто самым настоящим джинсовым костюмом. Вот такие пироги с котятами, кому Беда вокруг, кому все хорошо. И дело, надо полагать, вовсе не симпатичной рожице и упругих сисечках, размера так третьего, виднеющихся в низко расстегнутой курточке.
– Здрасьте, Ольга Николавна.
– И вам того же самого, капитан Негоро.
– А?
– Ничего, не обращайте внимания.
Хаунда уже начало злить незнание имени его покупателя-перепродажника. Запах и внешность хорошо, но искать лучше по точным данным. Потом.
– Каков экземпляр… – протянула красивая Ольга Николавна, рассматривая Пса. – Ну, раздевайте мужчину.
– На хера? – поинтересовался дебиловатый напарник свиномордого.
– Не на хера, Пантыкин, а потому как санконтроль. На предмет врожденных и полученных патологий, паразитов, явных признаков заболеваний и проверку всего остального. А будете хамить, так пойдете сидеть и ждать результаты анализов. Кровь, кал, моча, соскобы слизистой и прочее. Имею полное право отправить вашего крепыша в карантин. На трое суток, как минимум.
Пантыкин, значит? Хаунд покосился на дебилушку Пантыкина и внутренне пообещал ему чуть более ранее задуманного. Из всей палитры болезненных способов умерщвления, имевшихся для таких случаев в голове.
– Ольга Николавна… – протянул свиномордый. – Свои же люди, ну…
– Во-первых, Николаевна. Во-вторых, если свои, то дополнительный штраф небольшой. Двадцать пятерок. А будете возмущаться, так карантин. А Кот уходит сегодня, ну, либо завтра утром. Вы же знаете о Коте?
Свиномордый сглотнул и преобразился. Если и мелькала в глазках, обросших светлыми ресничками, жадность, то тут же пропала, и карман красивой Ольги Николавны наполнился приятными звяканьем и весом бодро отсыпанных патриков.
– Эту страну погубит коррупция, – вдруг вякнул Пантыкин, явно переживавший потерю заработка сверх запланированного.
– На хер пошел! – рявкнули, одновременно, старший компаньона дебилушки и санврач.
– Пристегивай, – смилостивилась и не стала задирать штраф хозяйка кабинета, – и давай быстрее. Рынок не ждет.
Цепь крепилась к стене. Капитальной такой, из кладки советских времен, приваренной концом к выступающему толстому уголку. И не каким-то там карабином, а самым натуральным замком. И такой милоты, видно, для конвейерного осмотра, было еще пять штук.
– Дернешься, прострелю колено, – ласково пообещала красавица, достав из ящика стола обрез. – У меня картечь, чтобы наверняка.
Хаунд пожал плечами и, дождавшись снятия прочего железа, разделся. Намордник ему оставили, но хотя бы получилось вытереть слюну, текущую, как у бульдога. Настоящих бульдогов Пес никогда не видел, но среди гнилопсов водились явно схожие.
– Ты руку попортил? – поинтересовалась женщина, пробежав по Хаунду глазами. – В целом все нормально, уши только наполовину целые, но это не страшно. Слышит-то хорошо. Сними эту хрень с него, зубы проверю.
И отошла, снова взяв обрез. Надо же, как быстро становятся профессионалами в выпускании мозгов с кишками даже красивые и вроде бы мирные женщины.
Пес засипел, отплевавшись и косясь вниз, на собственную бороду, полностью блестящую от слюны.
– Пей, выродок! – Свинорылый ткнул флягу. – Задрал ты уже.
– Открой рот. – Ольга Николавна подошла ближе. – Хорошо, как у нормального жеребца.
– А у меня все, как у нормального жеребца. Ой, доктор, я вас чем-то задел…
– Ты его кастрировать не думал? – Врач повернулась к свинорылому.
– Кот кастрата точно не купит. Да и валяцца станет с неделю, не меньше.
– Угу, верно. – Ольга Николавна повернулась обратно и рукой в плотной кожаной перчатке вдруг резко сжала «что-то» в самом низу Хаунда. – Ой, неужели ему больно? Зато меня ничего не касается.
– Отстегивать?
– Нет. – Врач поморщилась. – Может, Кот за него и вообще не заплатит. Но продавать скотину с сепсисом я тебе не позволю. Выбор невелик, если разбираться. Или он сам помрет, через неделю, или я удалю органы с абсцессом.
– Чо?
– Мизинец и безымянный, лучше полностью. Так ты хотя бы его на работы продашь. Иначе помрет и все. Намордник надень, вдруг орать примется, а у меня голова с утра болит. И да, если верить всяким слухам, лучше продать его в Оренбург. Там Орден, исследования… а у него глаза вон какие, как у кошки. Или у кота. Да надевайте намордник уже.
Хаунд, сопя, не стал отводить лица, снова ощутив сталь во рту. Пальцы? Это плохо.
– Позови своего идиота.
Свинорылый, ворча, вышел, чтобы тут же вернуться с Пантыкиным.
А Ольга Николавна времени зря не теряла. Подкатила лоток на колесиках, почти по пупок Хаунду, зазвякала всем нужным. Жгут, несколько хирургических ножей разного размера, большие и прямо-таки сияющие ножницы. Загудела газовая горелка и снова звякнуло, когда санврач закрепила в специальных зажимах несколько странных железяк, больше похожих на приборы для мангала.
– Слушай сюда, хозяин эдакого жеребца. – Женщина остановилась напротив Хаунда, подняла взгляд, глянув ему в глаза, и вернулась к Свинорылому. – У него уже началась гангрена, думаю, из-за какого-то подхваченного дерьма. Мне даже не нужно проверять ему температуру, я и так вижу, что хреново, как бы он не старался выглядеть героем.
Только организм теперь не герой. Будь он городским имуществом или нормальным человеком, они могли бы потратить лекарства и попытаться сохранить пальцы. Но этот, лохматый, не то и не другое. Так что все просто: за него решает хозяин и врач. А врач решила попробовать сохранить имуществу жизнь. Пусть и без почти двух не самых нужных пальцев. Обезболивающего у меня нет, придется потерпеть. И потом тоже. Но зато останется в живых и будет очень долго благодарен тете врачу. Он понял?
Свинорылый ухватил Хаунда за горло:
– Всосал, да? Моргни.
Хаунд моргнул. Жить хотелось больше, пусть и без пальцев. Зря надеялся на организм – наверное, начал стареть. Раньше, года два назад, внимания бы не обратил на такую хрень, зажило бы, как на собаке.
– Клеймо сейчас поставь. – Свинорылый хмурился. – Мало ли.
– Пантыкин, сделай, мне руки помыть надо… Эй, молодой человек, крайнее тавро, категория Б, что ты там хитришь. На А он не тянет, инвалид.
Хаунд не стал дергаться в сторону. Встретил почти стеклянное от жара железо, раскаленную литеру, грудью. Зашипело, завоняло паленой шерстью и кожей с мясом. Его, Хаунда, телом. Но он стерпел, пусть и чуть не сломав клык.
– Раствор вон.
Пантыкин, нехорошо улыбаясь, взял «вон», пластиковую темную бутыль, и полил на горящий ожог. Перед глазами Пса вспыхнуло белым, и он взвыл.
– Руку вот сюда. – Врач показала на специальный выступ. – Пристегните ему руки с ногами и натяните цепи.
Звенья, позвякивая, потянулись через специальные кольца в стене. Хаунда зафиксировали четко, не дернешься.
Врач, пахнущая щелоком и чем-то едко-больничным, выбирала нож. Понятно, сперва спустит имевшиеся сухожилия и немножко плоти, потом резанет вон тем секатором. Отличная перспектива, натюрлих.
Что Хаунду не нравилось, так это запах собственного страха. Сразу стало ясно, что именно он, но от того легче не стало. Бояться было непривычно.
– Я закрепила жгут, как скажу, прижигайте. Культю тут не сделаешь, надо быстро.
Он выдержал до момента, когда второй раз за несколько минут его коснулось раскаленное железо.

Дорога ярости 2 
Пытливый и меркантильный интеллект Карно добился своего. Тяжелые махины, работающие на всем, что горит, включая найденные у Киркомбината составы с углем, начали раскатывать по городу. Бывшие чехословацкие трамваи, казавшиеся неуклюжими, вместе с поддержкой мобильных групп рейдеров и вооружением от «Металла», неожиданно оказались серьезной силой.
Город, пару раз столкнувшись с ними в ходе пробных стычек у Оврага подпольщиков, отступил. Прогресс напрягся и выставил дополнительные посты на мосту через железку, ведущему к самому заводу, предварительно разобрав часть рельсов. Со стороны Заводского шоссе сделали то же самое, но удара с Кировского рынка заводчане опасались меньше.
И вот сейчас, неведомо как предупрежденные бывшими товарищами самого Зуба, люди Карно готовились его сжечь. Прямым попаданием, если не случится чуда или если Зуб не сможет справиться и ускориться.
Паровое чудовище накатывало справа, все ближе и ближе. Серо-стальное, обваренное плитами с пластинами, собираемыми хозяином ТТУ повсюду, с отвалами на обоих концах, едва заметное на фоне мертвых черных деревьев и грязных кирпичных корпусов больницы Калинина. Зуб заприметил-то его только из-за пара, вырывавшегося в решетку косой широкой трубы. Густо-белесые завитки машины, работавшей на полному ходу, светлели на безграничной мешковине низкого неба.
Паровик шел внаглую, но перекресток-то удерживали Братья Ветра, сейчас суетливо выставлявшие несколько «ежей» перед Зубом и явно растерявшиеся. Трамвай гудел рельсами, расшвыривая скопившиеся груды хлама, сухие ветки и остальное дерьмо, мешающее ему. Выстрелы рейдеров-байкеров, не имевших на посту крупного калибра, были ему что семечки. Зуб почти видел искры от рикошетивших пуль, как заводских, все более редких, так и самопальных. Скорости могло не хватить, а ему еще и маневрировать, протискиваясь между почти установленными «ежами».
«Главное, братишка, не сбрасывать скорость!»
Зуб, всему обученный сестрой, так и поступал. Даже сейчас, когда, вроде, надо наоборот… Но Девил была права всегда. Почти всегда. Сейчас, наверное, поступила бы так же, как он.
«Ласточка», рыкнув и вильнув в сторону, объехала «фолькс-транспортер», скрежетнув по борту и выдрав защитой куски и хлопья тут же разлетевшейся ржавчины. До перекрестка метров сто, трамваю – сто пятьдесят, не больше. Ну, братишка, давай!
Пост Братьев прятался в притащенном вагончике и мешках с песком, уложенных с двух сторон дороги. С левого укрепления херачили по нему, по Зубу. Хорошо…
На задних дверках, направленные чуть вверх и в стороны, темнели плоские коробки с тремя закрытыми дырками. Не для красоты, ясен пень, для дела. Направляющие для небольших и типа тепловых ловушек. Хотя на самом деле Кулибин зарядил туда те самые фосфорные заряды. Вот и пригодились.
Зуб открыл щиток на торпеде, туго провернул ручку динамо, дающего заряд на провода коробки, щелкнул левым пускачом.
Шихнуло, еще и еще раз, мелькнуло сбоку стремительно растущими белыми следами. Первый ушел влево, очень удачно, влетев прямо в окошко вагончика. Тот немедленно грохнул изнутри, вспыхнул как елка, выбросив разлетающиеся фосфорные огарки, не желающие тухнуть, и горяще-орущего рейдера.
Второй заряд разорвался прямо на пути троицы, старательно тащившей последнего «ежа», замкнувшего бы выезд с Москвы. Ударился о крепко сцепленные между собой куски рельсов, разлетелся ослепительной вспышкой, раскидав в сторону воющих Братьев, тут же охваченных беспощадным огнем.
Третий ударился о паровик, прямо в лобовую броню, рассыпался сияющими брызгами и попал в щели между наклонными плитами. Паровик пер себе дальше, хотя изнутри, через ближайший к носу порт, вдруг возникло густое облако чего-то загоревшегося, тут же смешавшегося с паром. Трамвай накатил на перекресток, снеся к чертовой матери замешкавшего рейдера, который не успел выстрелить в летящую машину и старался теперь помешать всем своим огромным телом…
– А-а-а! – Зуб заорал, видя лазейку для «ласточки», узкую полоску крошащегося асфальта. – На-а-а-а!
Дикое и первобытное, замешанное на страхе и желании жить, рвалось наружу этим воплем. Машина вильнула влево и тут же, подчиняясь выкрученному рулю, ушла направо, едва не клюкнув бортом в никак не останавливающийся паровик.
А тот вдруг дрогнул изнутри, на глазах набух и лопнул, взорвавшись рыжими жадными языками пламени. Рвануло громко, докатившись даже внутрь «ласточки», чудом удержавшейся на выщербленной трассе и сейчас с трудом выравниваемой Зубом.
Грохнуло еще раз, разлетаясь в труху от рвущихся пороховых зарядов, наверняка вытащенных из упаковки, куда порох прятали мастера «Коммунара», поставлявшие боеприпасы всему городу.
Зуб вдавил газ и понесся вперед, понимая, как быстро нужно набрать скорость, ведь сейчас…
Шарахнуло так, что он чуть не обоссался со страху. Зазвенело по крыше, авто тряхнуло и чуть не повело. Рванула паровая машина, потревоженная разрывами и точно треснувшая в котле и прочих хитрых механизмах. Трамвай мелькнул в зеркале, разлетающийся и уже мертвый, похоронив с собой раскиданный вокруг весь свой экипаж.
Грохот оглушил. Зуб потряс головой, звеневшей изнутри, пальцем поковырял в ухе и замер. Сзади, треща выхлопами, за ним на байках неслись незамеченные Братья Ветра.

Глава третья. Новая счастливая жизнь других

Бороться и выживать – две разные вещи
Песни Койота

– Очухался. Эй, скотина, вставай!
Снова-здорово?! Ну да, так и есть, йа. Хаунд глядел на подошвы. Подошвы стояли у самого его носа, больше ничего не было видно.
По подошве можно многое понять о ее хозяине. Не сказать, что он увлекался изучением обуви, но голова-то ему нужна не только, чтобы в нее есть, йа. А с его-то родом деятельности приходится разбираться во многом. Особенно в свихнувшемся мире вокруг.
Этой обуви крепко доставалось последние… да все последние месяцы ее жизни. Сделано вручную, тачали не особо на совесть, но добротно. Резина от покрышки, рубчатая и неубиваемая обычной ходьбой. Кожа на подметках и ранты сшиты толстой искусственной нитью. Следы от воска, старые и недавние, впитавшие грязь с пылью. Едва ли этим ботинкам год, а заношены, как за несколько лет. И не только из-за многих пройденных километров. Просто хозяин свинья и не следил, вот и все. Но достаток есть.
В принципе, Хаунд и так это прекрасно понимал, ведь подошвы и все, что выше, и голос принадлежали свинорылому. Но так было проще справиться с огнем в правой руке, пониманием случившегося, и ожидать будущее.
– Подъем, еба, ты не понял?!
А вот и Пантыкин. И врач, красивая Ольга Николавна, собственной персоной, в зеркально блестящих сапожках, сшитых по аккуратным узким ножкам.
– Он молодец. – Докторица присела рядом, потрепала Хаунда за щеку. – Я дам несколько бинтов, мазь и порошок. Три раза в день менять перевязку и принимать лекарство. По щепотке… хотя ему по полторы, он же большой мальчишка.
Пес поднялся. Дернул целой рукой, ожидая звяканья, и не ошибся. Отстегивать его никто не собирался. Как он только не задохнулся, повиснув на ошейнике?! Кожа под бородой ощутимо саднила, порванная при падении. Ничего, заживет… наверное. А в собственную записную книжку плохишей и негодяеек он занес еще одну личность. Вот этой вот, красотки-коновалши, всего лишь выполняющей свою работу.
Это же так честно будет звучать, когда он возьмет ее тонкую и красивую шею свободной рукой. Длины пальцев хватит почти захватить ее в кольцо и сжать. Но не насмерть, такое удовольствие полагается растягивать. И тогда Хаунд снова услышит постоянно повторяемую мантру:
– Я просто делала свою работу, я просто пытаюсь выжить…
И действительно, все очень просто. Она просто пытается выжить в просто анклаве просто работорговцев. Все очень просто, всего лишь двадцать лет с Войны и, натюрлих, человек человеку люпус эст. Волк, то есть. Ну хорошо, пусть будет так.
– Стой спокойно и заведи руки за спину.
Он выполнил сказанное, стараясь сдержаться. Зверь внутри требовал крови и насилия. Требовал очень настойчиво и почти ощутимо. Как наяву, йа. Даже с одной рукой. Вторая же есть, а еще ноги, голова, клыки и когти на целых пальцах.
Ударить Пантыкина локтем правой, назад, пока тот ковыряется с браслетами на запястьях. Резко вверх, в челюсть, до хруста, заставив потеряться на несколько секунд.
Левой, наотмашь, хлестнуть по горлу врачиху, вскрыв ей сосуды и дыхательное горло с пищеводом.
Ногой размозжить свинорылому яйца, а пока тот будет корчиться, сломать основание черепа одним точным ударом сверху.
Вернуться к Пантыкину и, подарив себе наслаждение, сперва выдавить ему буркалы, а потом, подняв вверх левой, ударить лбом. Вогнать кость носа внутрь, до самого мозга. И…
Хаунд покосился на уже такой знакомый обрез и благоразумно повернул запястья удобнее. Ничего, в нем просто бездны терпения. Да и выбраться нужно из крепости, тут особо не разгуляешься, тем более раненым, йа.
– Спасибо, Ольга Николавна, – буркнул свинорылый и подтолкнул Хаунда в спину.
Давешняя красивая баба, явно устав ждать, смотрела на каждого из них прямо со злостью. И даже не пожелала посочувствовать бледному бедному мутанту-красавцу с рукой в кровавых бинтах. И даже сплюнула себе под ноги. Эх, люди-люди…
Хаунд прислушался к себе. Боль жгла покромсанную руку, но было что-то еще. Не иначе, как врачиха вогнала в кровь какое-то стимулирующее. Не мог он вот так спокойно идти после всего случившегося. Ноги так и летели вперед, непонятная эйфория заставляла радоваться всему. Что за шайссе?
– Зырь, как скачет, козлина. – Пантыкин хохотнул, ткнув Хаунда стволом дробовика. – Аккуратнее иди, родной. Тут если вздумаешь побежать, так тебе быстро обраточка прилетит.
– Хера ль ты ржешь, баран?! – Свинорылый дернул поводок, закрепленный в ошейнике. – Следи давай. Хрен знает, чего она ему там ввела, чего такой бодрый. Сраный энерджайзер.
Значит, не ошибся. Хаунд постарался успокоиться, идти ровно и взять назад контроль над телом. Над нервной системой уж точно. Понятно, инъекция, чтобы он от шока не помер, такое вполне возможно. Сам он оценивал себя несколько серьезнее, чем обычного человека или мутанта, но был в чем-то благодарен врачу. Чересчур много свалилось на его хрупкие лохматые плечи за сутки, натюрлих. Немного релакса не помешает.
Жизнь вокруг идущей троицы бурлила, куда там той же ярмарке Смышляевки, торгу на станции Победа или даже суете Московской. Анклав-крепость Кинель, прочно ставший на ноги за последнее десятилетие, пожинал плоды побед увереннее медленно воскресавшей областной столицы.
Свободного места на бывшем перроне хватало. Сам перрон превратился во что-то вроде бульвара. Сложно поверить, но сейчас по нему… просто гуляли? Точно, не могли с десяток пар мужиков и дев разных возраста, внешности и степени потертости решать одинаковые дела схожими маневрами. Они, шайссе, совершали моцион. Не хватало только букетиков дешевых цветов с красивыми зонтиками – прямо времена хрустящих французских булок да сраных лордов Байронов, йа.
Зато семок, хрустящих скорлупками под ногами, оказалось ого-го сколько. Каждая из пар, лузгая одну за другой, так и плевалась черной кожурой, прям твои маслобойки. Сидевшие тут и там торговки с таким ходовым товаром не удивляли вообще. Суровое время рождает простые развлечения. Эти торговали, кроме жареных семечек, сушеной рыбой, вяленым мясом, небольшими бутылками с чем-то явно подкрашенно-спиртным и, тут Хаунд позавидовал гулякам, аккуратно скрученными «козьими ножками». Нос не подвел, в белых бумажках торговцы сыпали самую настоящую махорку.
– Иди давай, сучара! – не выдержал его спокойного хода свинорылый. – Чо пялишься, сволота, один хрен твоя очередь мимо всего.
Хаунд, запнувшись, хотел развернуться и накласть с прибором на осторожность. В смысле, что сломать ему шею ударом ноги. Сейчас ему точно хватит всего – сил, лихости и вообще, пока действует вколотый стимулятор. Но пришлось затушить этот порыв, не время еще.
– Вон туда прись, гнида! – Свинорылый подтолкнул его к деревянному мостку, ведущему к длинной дорожке, сколоченной из досок. Видневшийся в ее конце рыже-красный муравейник, кишащий людьми даже за стенами, мог быть только одним. Знаменитым кинельским рынком.
Погоды последние дни стояли теплые, осень в свои права пока не вошла. У самого бывшего депо народа толпилось немало, явно говоря о приезжих, специально добирающихся в Кинель за-ради торга и товаров. Хаунд, пусть и стреноженный аки конь, привычки наблюдать не бросал, запоминая и присматриваясь ко всем и вся.
Городок в Беду не окуклился, не протух насквозь живой мертвечиной человеческой лени с гнилью. Наоборот, взятый в ежовые рукавицы совета инженеров, путейцев и батальона пехоты, переезжавших в эшелоне куда-то на Урал, справился на ять. Не дал развалиться сложившемуся обществу, прижал, как выбрались наружу, мародеров с бандитами. Железнодорожники, прибрав к рукам находящийся в Усть-Кинельском сельхоз-навоз, то есть сельскохозяйственный институт, за аграрные проблемы взялись как за родные паровозы. С подходом, вдумчиво, сурово и работая только на результат.
Результат сейчас, в первый месяц осени, красовался по всему периметру кирпичного красавца. Собственные хозяйства, фермы и хуторки вокруг Кинеля сулили Городу крупную добычу с одной стороны, начни они расширяться… и нехилые проблемы с сопротивлением с другой. Люди тут, даже на первый взгляд, отличались от городских как небо и земля. На кой ляд им городская центральная власть?
Казалось бы, как так, время-то одно и то же вокруг, ан хрен, натюрлих.
То ли дело было в Рубеже – аномалии, на двадцать лет запершей Самару от мира, пока ее не вырубил пропавший Орис, то ли еще в чем, но тут даже воздух вдыхался лучше. Сейчас, во всяком случае. Местные, чаще всего, оказывались румяными, кровь с молоком, без бледных десен, с крепкими зубами. Жопы у трех прошедших юных девок, статных и грудастых, качались так приятно глазу, что Хаунд умудрился забыть о больной руке.
– Крутится, вертится шар голубой…
Картошка, свекла, кукуруза, табак россыпью в мешках, яблоки… настоящие яблоки, морква, лук и чеснок. Сокровища золотились и темнели на солнце. Хаунд, проходя мимо продовольственного базара, косился на него с завистью. В Город перепадало всего ничего, за килограмм сраной жарехи из картохи в «Ни рыбе ни мясе» Лукьян драл втридорога. Ну, пока еще не удрал со Спортивной. Сейчас, спустя целое лето и пока не начавшуюся войну, втридорога там лупили другие.
– Крутится, вертится вместе со мной…
Народ гомонил, ругался, ссорился и спорил, кто-то заливисто и совершенно идиотски ржал как конь в одной из палаток. В другой, совершенно не смущаясь, охала, низко и заводно, явно горячая особа. Хаунд глянул на вывеску и поморщился. В палатке принимал костоправ.
– Крутится, вертится, хочет упасть…
Грохотали молотки мастеров по починке всего возможного. Прямо на глазах любопытной детворы кузнец, крепкая мадам в брезентовом комбинезоне и майке без рукавов с надписью «Питер» и портретом лысого перца в противогазе, мастырила нож. Некислый такой мессер, длиной с предплечье самого Хаунда.
В общем, жизнь жила, цвела и пахла. В основном жратвой, сладким женским потом, табаком-самосадом, ядреными нотками самогона из всего подряд и, самую малость, кровью со стороны мясников в дальнем конце рынка. Чужая жизнь.
– Кавалер барышню хочет украсть!
Безногий инвалид, сидящий на тачке-самокатке, свернул гармонику, нацедил из краника, торчавшего сбочку, ядреной даже на расстоянии полироли, жахнул и рассыпался пальцами, хрипло загорланив про решено без возврата, про покинуть родные края, про стихи до утра проституткам и спирт, жареный с бандитами. Да, чужая жизнь тут казалась прекрасной.
Его, Хаунда, новые судьба и остальное, пахнули из раскрытых стальных ворот совершенно иначе. В основном сплетая воедино чудесные ароматы навоза, грязи, плохой еды и еще более худших кишок, больных и требующих нормальной обуви ног, страха, мочи и крови. Ею тут воняло гуще, чем со стороны бойни.
Неудивительно, ведь на деревянных козлах, стоявших посреди депо, кого-то увлеченно пороли. А кого-то, судя по обводам так явно сдобную бабенку, уже оттаскивали. А вот животных, отделенных от двуногих зверей сеткой из рабицы, бить тут совсем не спешили.
– Радуйся, существо. – Остановившись перед Хаундом и его типа хозяевами, на Пса смотрело пузатое рыжее нечто в кожушке и шароварах с лампасами. И густо дышало запахами продуктов самогоноварения. – Жизнь твоя бесполезная отныне закончена, а ждет впереди лишь истинное наслаждение труда во благо человечества и его отдельных представителей. И раз вас тут заждались, плати, Спирин, двойную пошлину. Я из-за тебя, долболоба, задерживал Кота целых полтора часа. А ты притащил какую-то жердь обезьяньего образа внешности и стоишь тут с видом героя. Ты, часом, не слишком ли хорошего мнения о моей персоне?
Хаунд, сверля рыжее нечто глазами, про себя поистине последовал совету и возрадовался. Но не будущему и его молочно-кисельным перспективам, хера.
Спирин, сука, вот ты кто, оказывается, вот как тебя звать, свинорыл. Крандец тебе, молочный поросенок, светит веселье быть запеченым с кашей, натюрлих. В том смысле, что крупу он планировал забить в упыря с обеих имеющихся дырок и зашить. Натурально, накрепко и сапожной дратвой. С последующей прожаркой в каком-нибудь общественном сортире позасратее, предварительно ливнув в говно с полканистры горючки.
– Прямо ждет?
– Воистину, чудак-человек, специально и только тебя, чтобы узреть – что же за чудо-бойца ты нынче приволок? А у тебя тут форменный калека, да еще и мутант. Спирин, заиграешься, так хрена лысого с тобой работать стану даже я.
– Антоныч, – свинорыл Спирин как-то угодливо подсжался, заискивающе мотыляя глазенками туда-сюда, – ну ты чо, чо ты… Накладка вышла, так вить небольшая, в норме он, глянь, мышцы какие, а? Ты ж знаешь, не заржавеет за мной, ваще.
– Смотри, возгря, оттолкну от груди своей материнской, потом только и останется, что писю чемулызгать, сам приползешь, еще разок так подставишь.
Хаунд, скребя клыками удила, скалился. Рука начала возвращать всю палитру ощущений, до поры до времени скрадываемую стимуляторами, но он радовался. Таким-то паскудам, как эти недоработорговцы, судьба уже начала отвешивать живительных звездюлей в ожидании расплаты от него самого. Хорошо, хорошо, йа, дас гут.
– За мной, тварь ты дикая.
– Ты это кому? – оторопел Спирин.
– Вот ты тупой ублюдок, – пропел едва на ногах державшийся Антоныч, – твоему выродку, ясен пень. Ты на себя подумал? Сходи, сука, в медблок. Там психиатр недавно поселился. Дурной, правда, на всю голову, но пилюльки какие-то сам делает, из травок с грибами. Глядишь, попиздите и он твою, эт самое, как ее… вот жопа-то с памятью… А! Да! Сраную твою самооценку поднимет.
Хаунд двинулся за ним сам, без всяких тычков и пинков со стороны свинорылого и дебилоида. Кот там или еще кто, без разницы. Общество двух полудурков ему надоело очень сильно. Настолько, что он чуть не сорвался. Вот прям только что. А срываться и самоубиться сейчас – одно и то же.
Мужчины, женщины, дети, старики и старухи. Всех помаленьку, ребятишек явно меньше. Рынок уже начинал сворачиваться, небось большую часть раскупили. Ребенки-то, если вдуматься, товар ходовой, их сломать и переделать проще взрослых. Вот и покупают отдельные представители возрождающегося человечества. Как возродят, так начнут песни петь, мол, не покладая рук и не жалея себя, именно себя и только себя, да еще без сна и отдыха, трудились на благо будущих поколений, йа.
Как такое допускают сами железнодорожники, вроде как люди благородные и с целью впереди? У, натюрлих, тут Хаунд ни в чем не сомневался. Продают тут кого? Самых, мать его, настоящих мутантов. Они же не люди, отбросы, выродки, выблядки и просто ублюдки. Генный мусор, отрыжка больного мира и блевотина взбесившейся природы. Так что все честно, чинно и благородно. Людей-то тут и не продают. Своих, в смысле, людишек, хорошо знакомых. А вон тот парнишка, годков семнадцати, стоящий у стеночки? Явных признаков мутации нет? Так то явных, что вы…
Живой товар, отделенный от настоящих животных выгородкой, кучковался, сбиваемый надсмотрщиками. Не провинившихся толком и не били, так, учили уму-разуму палками, обтянутыми толстой кожей.
Горожан и приезжих в депо хватало. Понятно, хозяйства сейчас растут, надо думать о зиме, когда лишние рты кормить вроде бы невыгодно, но работы им хватит по уши. Представлять, как придется беднягам в местной лесостепи, продуваемой насквозь, в хлевах, саманных лачугах, убирая снег, таская воду с реки, день за днем кормящих, чистящих, убирающих за скотом, мастерящих всяко-разно необходимое, дубящих голыми руками склизкие кожи, мездрящих шкурки зверья, приносимого хозяевами-охотниками? Тяжело. А еще ведь, это точно, искать, собирать, рубить, пилить, колоть, сушить, таскать и раскладывать по многометровым поленницам дрова, отыскивать за оставшиеся бесснежные месяцы сухие лепешки кизяков, дерьма от скотины, что им перепадет на протопку собственных берлог, конопатить все щели хозяйских домов и построек, да свои хибарки… Хаунд не завидовал такому и раньше, а сейчас даже думать не хотел.
В дальнем углу для профессионалов по продажам живой рабочей силы виднелись удобства для отдыха и деловых переговоров. Сколоченные из досок столы, несколько лавок, жаровни для мяса и полка с бухлом. Отдых другого типа, надо полагать, работорговцев особо не интересовал. А деловые переговоры, судя по всему, плавно перетекали в него же, в релакс и все такое. Несколько ярко накрашенных и мало одетых неаппетитных шлюх это правило только подтверждали, выжидая работу невдалеке.
Из пяти мест оказались заняты три. То самое, с куртизанками, лениво потягивающими брагу, и два с серьезными людьми. Кряжистые бородачи, одетые в домотканое, и обутые в явно купленные на рынке новые сапоги, уставились на Хаунда взглядами хозяйки, выбирающей курицу для супа. Пятеро же разномастных ребят в определенно сталкерском обвесе внимания на подходящих не обратили. Совсем, натюрлих.
В отличие от свинорылого и дебилушки, так и поедающих камуфлированно-обвешанные фигуры голодными глазами. Ну что же, подумалось Хаунду, плюсы пока превалируют. Идти к бородачам, неуловимо напоминающим ему староверов, вроде как крепко обосновавшихся в районе Борского, особо не хотелось. От мужиков так и тянуло суровой и беспощадной основательностью вкупе с тяжелыми характерами да превентивными способами решения возможных проблем.
И над всей этой благодатью царила растянутая вывеска из кумача, украшенная самой, шайссе, тупейшей надписью-названием из всех виденных. «Радость дровосека». Идиоты.
– Здравствуй, Кот! – Спирин, надувшись индюком, одновременно переминался с ноги на ногу, потешно и мерзко. Так себе фраерок, набивающий цену перед серьезным человеком. – Я Спирин.
Одна из спин, утянутая ремнями обвеса и натовским камуфляжем, не особо новыми, чинеными, но добротными, выпрямилась, отбросив карты. И повернулась.
– Ба-а-а, вы смотрите, кого нам тут принесло…
Среднего роста, крепкий, кажущийся полноватым, с мягким и добрым лицом, круглыми смешливыми глазами. Гладко выбритый и даже пахнущий чем-то освежающим, перебивающим родные ароматы. Натуральный Кот. И глаза, кошачьи-зеленые, сейчас внимательно уставились на Хаунда. А тому, несмотря на намордник, жутко захотелось совершенно по-собачьи оскалиться, йа.
– Кого нам принесли, вернее. – Кот расплылся в улыбке. – Здорово, неудачники. Ну рассказывайте, за каким хером мне пришлось отложить выход каравана на завтра? Что за калечный организм вы мне тут притащили, олухи?
– Чего сразу калечный-то? – возмутился дебилоид Пантыкин. – Да у него всего по полпальца не хватает!
– Ух ты, блядь, радость-то какая, честное слово… – протянул Кот. – Щас зарыдаю от видимых вдалеке перспектив. Вот знаете ли, господа, именно такой птичник нужен одной приличной вдовушке у Подбельска. Чтоб, понимаешь, с коломенскую версту ростом, в плечах, сука, косая сажень, бородища до пупа, весь такой зверовидный внешне и добрый внутри, прям такой нежно-мягкий, что твое свежевзбитое масло, да?
– Кот, – кашлянул Спирин, – не знали мы, что он раненый окажется. Санконтроль не пропустил, вернее, типа, это, как его…
– Типа ты как увидал его ущербность да унюхал, что мяско гниет, решил избавить меня от проблем… угу. Помог то есть, правильно понимаю?
– Э-э-э… да.
– Ебать-колотить, вы гении, ребятки. – Кот хохотнул. – Видали, братва?
Братва, тяжело молчавшая все время, согласно кивнула, поиграв желваками и похрустев костяшками. Хаунд, тоже гоготнув про себя, так и ощутил настрой Спирина с коллегой, явно ощущающих наступление момента, когда их станут бить. И вероятнее всего, ногами.
– Лады! – Кот шлепнул себя по колену. – Антоныч, свидетелем будешь, что они мне коцаный товар пытаются толкнуть?
Рыже-лампасный распорядитель торгов согласно кивнул, опрокинув стакан и захрустев квашеной капустой.
– Намордник снимите, бездари.
Хаунд сплюнул под ноги сразу, как удила освободили рот. И почти попал на добротные «кормораны» Кота. Тот не поморщился, удивленно уставившись на него.
– Ты кто, родной?
Хаунд, облизав пересохшие губы, оскалил зубы. Братва, перестав бычить, потянула наружу стволы.
– Я Пес.
– Да ну?! – поразился Кот. – Не слышал про тебя. А я Кот, прикинь.
– Ну, пиздец теперь, чо… Я о тебе тоже не слышал.
– Явно охуевший тип. – Кот хохотнул. – Хорошо. Драться умеешь, инвалид?
Хаунд оскалился опять, стараясь не обращать внимания на пульс в висках. Накопившаяся злоба давила изнутри алой упругой силой, желала не стоять и пытаться не провоцировать. Злоба звала забрать побольше и укотрупить пострашнее, залив все вокруг кровью хотя бы парочки ублюдков перед смертью.
– А ты железки сними, там и посмотрим. Не зассышь, родной?
– Он мне нравится. – Кот кивнул мыслям. – Беру, беру, мать твою, лохматый. Костя, рассчитайся.
Спирин спохватился, успев дать подзатыльник открывшему пасть Пантыкину.
– Так это самое…
– Ну, чего еще? – Кот удивленно уставился на него.
– Мы ж о цене не договорились.
– Чего ж ты такой нудный-то, а, земляк? Притащил не кондицию, необученную злобную тварь, и какие-то права еще качать вздумал?
– Отлучу гниду! – пожаловался в пустоту перед собой не прекращавший жевать капусту и не смахивающий остро пахнущие лохмотья с рыжей щетины Антоныч. – Слышал, Спирин, месяц сюда появляться не будешь, до самых дождей. Жри чо хочешь и печку топи хоть коровьим говном.
– Антоныч, да я!
– Да иди ты, Спирин в пиз…
– Тихо-тихо, Антоныч! – Кот похлопал распорядителя по плечу. – Не горячись. Парни тебе отбашляют, договоришься. Костя, рассчитайся золотом с нашими отважными охотниками за головами. Эдакую зверюгу привести – не каждый сможет.
– Точно, – расплылся дебилушка Пантыкин. – Мы это, ну…
– Герои, чо уж. – Кот налил в кружку, махнул и занюхал рукавом. – Костя?!
– Считаю, – буркнул тощий и сивый из братвы. – Семь штук, двадцать коронок получается. На, Спирин, держи.
Спирин, глядя на стукнувшее по столу, сглотнул. Хаунд, скалясь, откровенно глумливо гоготнул.
– Эт чо? – Свинорылый оторвал глаза от досок и лежащей на них платы. – Это ж…
– Это, мать твою, золото! – рявкнул наконец-то разозлившийся Кот. – Нехеровое такое золото, используемое еще лет за двадцать до войны стоматологами. Не окислившееся, чистое, натрешь, так хоть брейся в них.
Спирин, рассматривая валявшиеся на столешнице старые зубные мосты, все сглатывал и сглатывал. Кот, морщась, покопался в подсумке и кинул блистер с уже невидимой надписью.
– Да хер с тобой, золотая рыбка, бери еще антибиотики. И вали отсюда. Или забирай свое чувырло и все равно вали. Ну, чего выбираешь?
Чуть позже, когда Хаунду примеряли новый ошейник, Пес неожиданно понял, что список необходимых убийств, так нужных в последующем для возмещения морального ущерба, пополнился еще и распорядителем, рыжим Антонычем. Эта сука для порядка и приучения к нему на правах блюстителя дисциплины приказал всыпать ему тридцатник горячих, заработав плевок Хаунда на носок сапога. Били те самые крепыши с палками, обтянутыми кожей.
А это, чего тут спорить, тянуло на сложные и множественные переломы. Конечностей и прочего опорно-двигательного Антонычевского аппарата, само собой. Пусть и не скоро. Пока не скоро.

Дорога ярости 3 
Байки ревели по бокам и сзади. Три штуки эндуро и одна, сурово-громоздкая как линкор «Тирпиц», колясочная халабуда. Не скоростная, неповоротливая, да… зато с пулеметом в люльке.
– Сука!
Зуб ударил ладонями по рулю. От злости на все вокруг и на себя в первую очередь вскипал мозг. А так нельзя.
– Да и хер с вами.
«Ласточка», темнея черно-серыми бортами, рыкнула, стараясь уйти вперед. Надо, братишка, гони!
Братья, грохоча своими железными стрекозами, старательно нагоняли. Пулеметчик пока молчал, экономил патроны, чтобы наверняка. Обманываться не стоило, подпусти его на дистанцию выстрела, ПК свое дело сделает, нащупает слабое место в наваренной и прикрученной броне, прошьет насквозь и нашпигует Зуба свинцом.
Зазвенел правый борт. Пробный шар, ударили зарядом из обреза, это у Братьев самая любимая хрень в последнее время. С бензином стало лучше, с патриками хуже, просто так из ниоткуда припасы для автоматического не возьмешь. Вот и вооружились обрезами, приделав тем рамки на предплечья, чтобы отдачей в сторону не уводило.
Данг! Теперь слева.
Зуб гнал не на всей скорости, мотор не насиловал, ему еще добираться и добираться. Только все же стоило решить проблему… Особенно до появления сзади «волков».
«Ласточка» дуром перла по Москве, разогнавшись на спуске перед аквапарком. Эндуро Братьев притормаживали, стараясь не сорваться в пике у конца спуска.
Справа мелькнул перекресток, кое-как выжившие и вымахавшие редкие корабельные сосны, серый короб аквапарка, мертвый, с пустыми прямоугольниками вместо стекол, перешедший в «Московский». Вернее, его огрызки, высившиеся похоронными курганами над парковкой, с вросшими в грязное и двадцать лет выпадавшее-высыхавшее месиво из снега, нанесенной хвои, листьев и осколков самого торгового центра.
Эндуро справа начал догонять, желая зацепиться за самую жопу «девятки» Зуба. Опасался, видя нарост фосфорных зарядов на дверке. Зуб оскалился, грустя о невозможности выстрелить ими назад. Притопил, снова увеличивая расстояние, глянул на уровень горючки. Четверть основного бака спалил, выбираясь из города, уходя от смерти в бункере.
Братья не сдавались. После мелькнувших справа чуть желто-синих корпусов Метро начиналась их родная жопная грязь. Закисшие овраги вдоль трассы, захватив кусок района Мехзавод, выползали на последние километры Московского шоссе, засохшие за лето и недавно снова подразмытые неожиданно-локальным ливнем.
«Ласточку» ощутимо повело на подъеме, бросая в стороны. Эндуро гнали справа и слева, выигрывая метры и подбираясь ближе. Где-то чуть дальше, ненадолго отстав, прилипчиво и упорно шел мотокатамаран, пока молчавший и экономящий патронную ленту.
– Давай! – заорал Зуб. – Дав-а-а-ай!
«Ласточка», вдруг едва не замолчав, дробно стукнула движком, загудела, разбрасывая склизкие ошметки, и пошла юзом, дергаясь как паралитик. Эндуро почти радостно взревели, подобравшись совсем близко.
Зуб, сбросив передачу, газанул. Вцепился в руль почти до боли в пальцах. Машина, опробованная летом, пока не подводила. Только он ее так и не убивал, ни разу. «Ласточка», чихая глушаком, вдруг дернулась вперед, отыграв зараз не меньше корпуса.
– Да, девочка, да-а-а!
И, врубив последнюю, рванул с места, разбрызгивая жирные ошметки. Машина выручила, теперь его очередь. А как? Это он понял. Надо оторваться.
«Ласточка», освободившись от подъема, пошла ходко, прижимаясь и мягко ухая на выбоинах. Пружины они усилили вместе с рамой, но так долго на пределе возможности Зуб еще не гонял. Осталось только надеяться на саму машину и талант Кулибина.
Снова жестко стегануло справа, отозвавшись эхом внутри. Зуб скалился, выжимая максимум и видя впереди, между микрашей из хрущевок со сталинками, такой нужный перекресток. Пролетел между двумя огромными змеями фур, перевозившими в длинных прицепах гравий с песком, нырнул вбок, на миллиметраже обогнув совершенно дико смотрящийся сейчас автотранспортер, когда-то забитый крохотными малолитражками.
Эндуро пытались догнать, но пока не справлялись. Подберись они к нему сразу за подъемом, так все, приплыл бы Зуб. Но Братья решили взять дистанцию с флангов и прижать его, подставляя под пулемет. На том и попались.
«Девятка» добралась до перекрестка одним рывком. Зуб, уже держа ручник, выжав на себя, крутанул руль, разворачиваясь к Братьям правым бортом. Лишь бы удержаться и не перевернуться, лишь бы…
Все вышло. И он, перегнувшись назад, дернул трос, поднимая врезанный лючок. Двое Братьев, почти съехавшихся для совместного залпа, начали поворот; третий, летящий левее, заложил вираж.
Кулибин, крутя в руках как-то притащенное Зубом страшилище, выругался, потом еще и еще немного. Отремонтировать перезарядку четырехствольного «Моссберга», попавшегося в руки «юного мародера», он так и не сумел. А вот сделать возможным единый залп из всех его стволов – это запросто. Достаточно потянуть еще один трос, приводя адскую машинку в действие. Как сейчас, например.
Чудовище шарахнуло картечью. Да не просто самопальной, а от мастера на все руки, да такой, что крушит и кромсает все на пути. Вот как сейчас, распотрошив двух байкеров к чертовой матери, а третьего, пойманного на конце виража, заставив врубиться в упавший наполовину столб, сложивший ездока пополам вместе с эндуро.
Зуб выдохнул, глядя в крохотное пространство лючка, и вслушался, пытаясь понять – где пулеметчик? Не понял из-за странно идущего звука двигателя, трещавшего где-то неподалеку. Выпрямился, сдавая задом, и уставился носом на подъем, ожидая увидеть падлу и встретить выстрелами одного из двух имеющихся магазинов к АК.
Выругался, торопливо начиная поворот и злясь на самого себя. Сука, дурень тупой!
Люльку Братья умудрились прицепить к невесть где найденной «Яве», тщательно сохранив ее хром и вишневые переливы эмали. Саму люльку выкрасили в красный, такой, что аж глаза ел. Явно из-за дурацкого выпендрежа и все такое. Да еще и украсили ее шестами с черепами и скальпами. Мол, смотрите и пугайтесь нас, мы Братья Ветра, нам на всех и все накласть с прибором. Ну да, типа того. Сейчас им точно положат сверху. Большой, сука, и толстый. Хватит на полную катушку.
Раскидав в стороны скелеты двух «калин», догоняя мотоцикл, где отчаянно пытались отстреляться, лишь сверкая рикошетами по отбойнику, на вишнево-алое, ревя движком, накатывал «волк», переделанный из китайца. Они снова догнали. Почти.
Зуб рванул с места ровно в тот самый момент, когда зеркало отразило брызги всех оттенков красного, смешавшегося с вишней, алым, хромом и разлетающимися черепами.

Глава четвертая. Воспоминание о недавнем прошлом

Идя неизвестным путем – не торопись
Песни Койота

Дневной переход делили на два. Начинали через час после восхода, лежка, сушка и отдых в полдень, час на все нужное, пожрать-посрать и задрать ноги выше, пролежав дополнительные полчаса. После выхода Венеры, пастушьей звезды, караванщики останавливались, разбивая лагерь, выставив дозорных или наемников сторожить, ели, проверяли и перетягивали груз, спали, и с серым утренним небом все снова.
В час человек проходит в среднем пять километров. Проходил, по асфальту городов, проселкам и шоссе. В Беду, жравшую детей человеческих с такой же скоростью, как раньше слупливали ведро попкорна в кино, ходить пришлось учиться заново. И не в удобной обуви, за-ради здоровья и хорошей формы, с водой из магазина или колонок по пути, хрена. Теперь жизнь диктовала новое. А уж караванщикам, так тем более.
По остаткам федеральных и региональных трасс, что в начале, что сейчас, всегда пытались двигаться на транспорте. На лошадях, быках, тянувших повозки и фургоны, давно ставшие почти крепостцами, как двести лет назад в Великом Треке на Запад там, за океаном. Объединялись в настоящие караваны, держались проложенных путей, сереющих умирающим асфальтом и белеющих остатками гравийной подушки. Из десяти таких «ленточек» до цели добиралась одна.
Кости остальных неудачников, сметенных стаями зверья, мутировавшего и относительно нормального, бандами людей, изменившихся с Войны, и оставшиеся практически нетронутыми ветрами, снегами, аномалиями самой природы и радиацией вместе с бродячими химическими ловушками-облаками, валялись там и тут вдоль дороги.
Умельцы, теоретики и практики, пытались создать двигатели на чем угодно, включая водород, получаемый из воды или на горючих смесях, соединяя вместе спирт, остатки ГСМ и даже боеприпасов. Некоторые, мечтая о сухопутных броненосцах, верили в возвращение паровых машин. Но чаще всего все попытки заканчивались просто.
Взрывом. Пожаром. Потерей управления и свернутыми набок шеями.
Чуть позже вернулось топливо. С ними вернулись и охотники за торгашами. Только круче, смертоноснее и опаснее. Так что караванщики, на своих двоих проходившие нехожеными тропами, тайными и одним им ведомыми трактами, пробиравшиеся через самую задницу, где только звери и воющий ветер, все так же оставались в цене.
А проходить в час те же пять километров давно стало невыгодно. Семь, стандарт, если не в грязь или снег. С грузом, весящим, если все нормально, половину собственного веса. С запасом воды в двух флягах, топором или тесаком на поясе, с пятью сухарями или двумя пачками галет, парой банок консервов, магазином патронов или полным патронташем, если не было автоматического оружия. С палкой-посохом, на конце блестящим в редких солнечных лучах неровным, но всегда остро заточенным наконечником.
Караванщиков уважали, ценили, боялись и ненавидели. Трепались, мол, могли те увести с собой, в дорогу, кого захочется. Звездели – мол, Дорога для них давно заменяет не то что Отца-Сына-Духа, но и родных с близкими. Вышел на нее, прошел туда-сюда с пяток раз, все, душа караванного заражалась и каюк, был человек, стал перекати-поле. А с такими связываться – себе хуже делать.
Много чего, в общем, несли. В основном, само собой, конченую пургу и самый натуральный словесный понос, натюрлих. На деле все, как и обычно, оказывалось иным. Без всякой там сраной романтики.
– Выходим завтра. – Кот, стоя перед строем собственного стада, не улыбался. – За вас, голожопые, мы с товарищами заплатили проезд отсюда и до Георгиевки. Побережете ножки, отработаете скорым ходом. Через Кротовку, Отрадный и дальше, в Бугуруслан. Оплата, само собой, сдельная. Десять кило груза – пять патронов за двадцать километров. Еда, два раза в день, за наш кошт. Зверье, у вас цена проще, ваши же сраные жизни. Все меня поняли?
Нанятая голытьба, подрядившаяся идти с Котом до Бугуруслана, тихонько заворчала, но перечить не спешила. «Зверье», стоявшее слева, само собой, молчало. Когда звякает цепь на шее, не больно-то попиздишь.
Купленных душ у Кота, считая Хаунда, с собой оказался добрый десяток. Двойняшки, мальчишка с девчонкой лет четырнадцати, с уловимым уродством, что не спрячешь – родимыми пятнами почти на все лицо. Две девки лет по двадцать пять, крепко-деревенские, широкоплечие и мужикастые. Что в них нашли мутировавшего, кроме сисек размера пятого-шестого, Хаунд так и не понял. Тонкий худой черныш в заношенном вертолетном комбезе, с волосами, заплетенными в косу и странноватыми наростами на лице. Трое обычных мужиков непонятного возраста, явно живших в одном месте, если судить по опухолям на лице, накрывавшим кому что. Красивая баба под сорок, поджарая, задастая как лошадка, со светлыми волосами, обрезанными сейчас почти под корень. Вот, собственно, и все.
Нанятых оказалось столько же. В общем, ровно под двадцать некислых и туго набитых баулов, с лямками и ремнями поперек груди, ждущих своих верблюдов. Пятерка компаньонов Кота смотрела на выстроившиеся две шеренги как на говно и не вмешивалась в разговоры шефа.
– А теперь отбой. По загонам.
Вольные залопотали, явно желая провести вечерок с ночкой «как следует».
– Хлебальники завалили! – мягко и ласково попросил Кот. – Ясно?
Вольные, уже сбившиеся в кучу, косились то на него, то на «братву», явно забившую на них и о чем-то треплящуюся, и смелели на глазах. Голытьба голытьбой, но покрутило в жизни каждого, такие затыкаются только после хорошей трепки. А Кот, при всем своем крутом обвесе, сам-то крутым не казался. Типа, можно и права покачать.
Хаунд, наблюдая начавшуюся комедию, довольно морщился, искреннее жаждав мордобоя с кровищей. Ему-то Кот совершенно не казался добрым-хорошим рубахой-парнем. Не бывает сейчас такого, чтобы успешный караванщик делал работу уговорами и компромиссами с консенсусами. Странно, что это же не понимали вольнонаемные во главе с выделяющимся поджарым парнягой чуть за двадцать.
Этот-то, одетый пока вполне добротно и, совершенно точно, недавно крутившийся среди местных авторитетов, воду и мутил. Почему крутился среди авторитетов? Мужиков и пару затесавшихся теток жизнь явно жевала вместе с видавшими виды одежонкой с обувкой. А юный храбрец, подбивающий компаньонов на корабельный бунт, разве что чуть заляпал в грязи новехонький летный комбинезон, да ботинки оказались недавно чинеными, в отличие от дерьмища на ногах соседей. Ну и въевшаяся манера руководить, нагловатое поведение и все остальное. Включая уже подживший бланш на пол рожи, ни разу не худой и почти лоснящейся. Ляпнул чего не то, скрысятничал, подставил кого круче, вот и дали пинка под жопу. Да еще небось дали срок загладить вину или свалить с Кинеля. Такому куда податься?
Только в город или в ходоки при караванах. Раз нанялся тащить добро на горбу, то косяк связан с городскими, и туда ему путь заказан. Не дурак, наверное, но и не шибко умный, йа. Щас еще и докажет эту нехитрую и наспех сляпанную теорию. Прям вот сейчас.
Так и вышло.
– А чего, командир, так жестко-то? – Парняга насупился и явно не собирался отступать.
Хмурился-то явно из-за тычков в спину, не желая оказаться на первой роли и сейчас недовольный из-за этого. Ну, милок, умей за слова отвечать, особенно когда положиться не на кого.
– Жестко? – Кот расплылся в улыбке.
– Да, жестковато. – Парняга, все же чуток ощутивший поддержку от одобрительно нудящих вольнонаемных, смелел на глазах. – Идти хер пойми куда, людям надо, ну… в общем, напоследок отдохнуть, друзей с семьями повидать. Да и аванс не мешало бы выдать, оставить родным и все такое.
Хаунд чуть не хрюкнул от удовольствия, предвкушая скорое будущее и развязку. Чернявый собрат по цепи и та самая баба со светлыми волосами тоже с интересом смотрели спектакль. Остальные рабы, пока не подгоняемые «братвой» Кота, сидели и молчали.
– Аванс, конечно, это верно. – Кот кивнул. – Только, землячок, ты про него что-то говорил? Неа. И я не говорил. Так что вопрос о передаче чего-то там заранее скорбящим родственникам считаю необоснованным. Отдыхать у вас всех времени было по самую сраку, иначе хрена вы бы нанялись мой товар нести, верно? Во-о-от, так что не хер тут на совесть давить. Сказал – по загонам, так разошлись. Кто чего не взял – не мои проблемы, предупреждали о явке к вечеру со всем нужным. А, да… если кому сейчас захочется выйти и ляпнуть, мол, шиш я пойду с Котом… так выходите.
Парняга напротив караванщика шага не сделал. Видно, нужно было ему смыться с Кинеля любым возможным способом. Двинулся вперед самый крепкий из мужиков, одноглазый суровый детина, заросший бородой по самые глаза, в заношенном тулупе, вонявшим скисшим потом, и армейских штанах-ватниках, заправленных в резиновые сапоги. Этому терять было нечего, нанялся явно, чтобы получить тот самый аванс и мотануть подальше, кинув Кота с командой. Тяжелый густой запах перегара только подтверждал выводы.
– Ты мня наибал! – пробулькало из бороды. – Нах пшол!
– Да ну?! – удивился Кот.
– Тчна грю!
– Обломишься, – Кот перестал улыбаться, – в строй встал.
– Убью, сука!
Хаунд не выдержал, гоготнул. Эт ты зря, дядя. И был прав.
Караванщик ударил правой, метя в ухо. Бородатый, вполне ожидаемо, пусть и пьяно, качнулся назад. Как и думалось Коту. Да и Хаунду тоже. И он снова не ошибся.
Левая рука Кота взорвалась неожиданным ударом в печень, заставив бородатого тяжело охнуть и согнуться. Правая прилетела в то самое ухо, заставив схватиться за него, а левой караванщик добавил, ловко и незаметно сместившись в сторону, впечатав кулак в пах пьяной рванины. Тот охнул еще громче, упал на карачки, заработал локтем промеж лопаток, крикнул что-то несвязное, падая рожей в грязь, и блеванул. Только Кот не остановился.
Оказался сзади и размашисто, хлестко и неумолимо шарахнул по два раза кулаками в бока бородатого. Тот ойкнул и свернулся, как эмбрион в утробе. Запахло еще хуже.
– Кабзда селезенке, – прокомментировал Хаунд. – И почкам с печенью. Ща окочурится.
– Ебать-колотить, какие мы умные, – хмыкнул совершенно не запыхавшийся Кот. – И смелые. Я тебе рот разрешал открывать, тело?
– Неа. – Хаунд отступил, глядя на братву, не мудрствуя лукаво вытащившую стволы.
– Вот, сука, и заткнись. Зубы вышибу. Так…
Кот повернулся к наемным.
– На ходку со мной, падлы, все подписались? Все, Антоныч свидетелем выступал. Ведущий караван, на время похода, вам царь и Бог. Ведущий кто?
Наемные молчали, глядя на вздрагивающего бородатого.
– Молчите, ухри? Я старший, я ведущий, я, мать вашу, теперь вам вместо батьки и Господа Бога с ангелами да чертом. Сказал – оправиться, жрать да спать, так выполнили. Ясно? Молодцы, разошлись все, сказал. Костя, зверье в сортир, по сухарю и потом на цепь, спать. Большой, Сипа, с этим разберитесь.
Кот кивнул на уделанного мужика, явно не намекая на врачебную помощь.
Куда там того потащили, Хаунд не видел. Скорее всего – скинут где-то в свинарнике или типа того, а там как выйдет. Повезет – выкарабкается, нет – судьба такая, йа. Бухло вообще никогда до добра не доводит, а уж если на улице Беда, так надо головой думать, а не только в нее есть.
Сухарь ему попался черный, каменный и воняющий плесенью. Но, размоченный в большом тазу с водой, поставленном на троих, вполне съедобный. Так и хрустел на зубах.
Хаунд, откинувшись на стенку, удерживающую цепь, смотрел на товарищей по свалившемуся повороту в судьбе. Он отыграл у этой суки еще один день и даже стал ближе к намеченному. Осталось разобраться с побегом и заняться нужным для возвращения в город делом.
– Ты-то как сюда попал, Пес?
Вопрос оказался тихим. Светловолосая, сидя рядом, казалась дремлющей, притворяясь так, что обманула всех вокруг. Хаунд не повелся сразу, слыша, как та дышит. Вот, оно как, значит… Фортуна, повернувшаяся жопой, решила исправиться и подкидывает шанс со стороны этой фифы? Раз знает, кто он, не выдала и заговорила, так есть с чего. Дас гут, йа.
– Ты кто?
– Аня.
– Хорошо. Меня откуда знаешь?
– Кто тебя не знает-то?
Чернявый, ковыряющийся в обуви, головы не поднимал. Хаунд, засопев, искоса глянул вокруг. Охренительно выходит, он тут, оказывается, звезда.
– Я Ерш. С Глинки, видел тебя пару раз на Кинапе. Когда ждал груза, я с реки.
Гут, тут понятно.
– Меня с Металла продали. Я пять лет там прожила, пока Карно под себя не подгреб. Устроил осмотры у врачей, ну и…
С этой тоже ясно.
– Это кто там пиздит?!
Голос прилетел от двери, закрывающей загон, устроенный на месте бывшего сортира. Охраняли надсмотрщики рынка, свежие и бодрые.
Хаунд мотнул головой и начал укладываться, стараясь удобнее разместить снова занывшую руку. Порошок ему выдали перед надетой на шею цепью, чуть полегчало, но обрубки ныли, куда там гнилым зубам.
Надо дождаться, пока все заснут, когда охрана станет ходить раз в полчаса, тогда и поговорить. Тогда…

– Подъем!
Поговорили…
Хаунд открыл глаза, уткнувшись взглядом в закутанную рваным бушлатом Анну. Та кивнула. Гутен морген, чего уж.
Утро даже не вползло еще внутрь загонов депо. Черная холодная хмарь, видневшаяся в открытой калитке ворот, дышала сырой ночью. Подняли караван явно до петухов, собираться и чапать к отправляющемуся составу. Тот выходил с рассветом, когда липкие утренние сумерки уже не мешали. Время деньги, двигаться нужно, зверье. Мутант хмыкнул, покосился на заскорузлые бинты. С вечера их не поменяли, то ли забыв, то ли оставив удовольствие на утро.
– Эй, обезьяна Бобик!
Кот щурился у загородки, облокотившись на нее.
– Сейчас будем перевязку делать. Дернешься – пожалеешь.
А то он сомневался.
Его вывели отдельно, дав справить нужду и посадив на колоду, воняющую рубленым мясом. Кот, зевающий и с парящей кружкой, уселся на такую же. Кивнул местному ветеринару, сильно пахнущему с самого утра ожеребившейся кобылой, щелкнул клапаном кобуры на бедре. Сзади на шею Хаунда опустилась палка охранника, вжалась, давая дышать, но не более.
– Пришел поглядеть – насколько ты крут, – поделился Кот. – С виду-то, так прямо оживший ужас моих детских страшилок во сне. Готов, Шарик?
– Как пионер, – буркнул Хаунд.
– Палочку в зубы не всунуть?
– Иди в жопу.
– Сука ты невежливая… – Кот отхлебнул, расстегнул карман разгрузки и достал готовую папиросину. – На, гнида, кури, глядишь, легче станет. Или не куришь?
– Об имуществе заботишься? – Хаунд сжал папиросу в зубах, дождался огонька и затянулся. – Молодец.
– Спасибо, стараюсь. Ты не в обиде, что купил тебя?
– Нет. Мне руку бинтовать будут или тебе просто пообщаться не с кем?
– Ты наглый. – Кот отхлебнул и кивнул ветеринару. – Давай. А ты сиди и не дергайся. У меня есть планы на тебя, чудовище. Будешь себя хорошо вести и слушаться дядю Кота, заработаешь. Немного денежков и мал-мала свободу.
Теплая вода, куда ветеринар положил правую руку Хаунда, успокаивала и обманывала. Дальше будет иначе. Дальше станет больно. Только вот хрена лысого покажет слабость ублюдкам, йа.
– И на кой ляд тебе нужен такой страшный тягловый ишак? – Хаунд подмигнул Коту. Дым от папиросы лез в глаза, так что подмигнуть тянуло неумолимо.
– Да ты не переживай. Сходишь одну ходку, в один конец. А там тебя ждет шикарное будущее, включающее даже бухло и баб. По праздникам и по результатам.
– О как…
Ножницы разрезали верхние слои обмоток, и Хаунд старательно не косился в ту сторону.
– Да, волосатый, отвечаю. Знаешь, что мне кажется?
– А ты крестишься, если кажется?
– Придуши-ка его. – Кот кивнул охраннику.
Хаунд напряг шею, но не успел. Палка жестко вдавила горло, и ему осталось только старательно терпеть и не трепыхаться. ТТ-шка, прячущаяся в кобуре Кота, быстро бы поставила точку в этом причудливом зигзаге жизни. Руку рвануло болью и Хаунд рыкнул, разом распрямив пальцы левой, напряг всю кисть, страстно желая ударить когтями назад и вверх.
К яйцам прижалось твердое и ощутимо холодное даже через штаны.
– Вот, показался… – Кот явно улыбался. – Вот чего мне хотелось увидеть. Боец, гнида ты такая лохматая. Не дергайся, а то умирать придется болезненно и позорно. Втыкаешь?
Горло чуть отпустило. Хаунд выплюнул размочаленную папиросу и скосил глаза на руку. Ха, а так-то ничего. И гнильем не воняет, и выглядит… херово и жалко, но не особо смертельно. Никакой красноты, кроме воспаленной обрезанной плоти вокруг уже почти не заметных косточек. Отлично, йа.
– Втыкаю.
– Какой хороший, ты посмотри. Отпусти.
Палка убралась в сторону. Хаунд вдохнул, выдохнул, сел удобнее.
– Ты мне нравишься, Жучка.
– Я не Жучка.
– Да по хрен. Захочу, станешь Рексом или Хутчем. Ясно?
– Да.
– Молодец.
Хаунд сцепил зубы, когда ему посыпали, как солью, чем-то вроде пенициллина прямо на обрубки. До белых светящихся кругов в глазах, до раскаленной боли, пробирающейся не то что к плечу, а куда-то намного дальше.
– Какой терпеливый. – Кот довольно улыбался, даже чересчур. Был он с утра очень уж бодрым, как аккумулятор новый поставили. – Так лучше. Срезать ничего не надо?
– Все хорошо. – Ветеринар придирчиво осмотрел результат. – Начинаю бинтовать.
Хаунд чуть расслабился. Это уже проще, терпеть нужно меньше.
– Я выставляю на бои до пяти бойцов, – сообщил Кот. – У меня осталось трое после последних игр, ты попался вовремя. Справишься с коцаной рукой?
– Смотря с кем.
– Тоже верно. Не бзди, Волчок, туда обычно не выпускают серьезных мутантов. И больше трех человек на одного – тоже не выпускают. Будешь себя хорошо вести…
– Я уже понял. Поговорку про Вову знаешь?
– Про плохо пишущего? – Кот перестал улыбаться.
– В точку, угадал.
– Я дерзких обламываю.
– А я даже не сомневаюсь. Хрен с тобой, Барсик, повоюем.
Кот убрал ствол и притормозил ветеринара, почти полностью замотавшего руку до половины. Снял с пояса флягу и полил Хаунду на пальцы. Тому пришлось побагроветь и шипеть через зубы сразу, как запахло спиртом.
– Не выебывайся, Мухтар, пожалеешь. Ко мне следует обращаться – босс. Воткнул?
– Да.
– Вот и все. Пей лекарства и марш вьючиться, шавка ссаная.
Хаунд не стал спорить. Не время.
Нагрузили их знатно, ничего не скажешь. С непривычки согнуло даже его, под тяжестью длинного рюкзака, пусть и с перетяжкой по груди, но не особо удобного. Дорожных посохов «зверью» не полагалось, наемные хотя бы могли опереться на них.
– Построились. – Кот, нацепивший все нужное, поправил семьдесят четвертый, висевший на груди. – Ведущий – Костя, за ним, попарно, марш!
Парой у Хаунда оказалась Анна. И это начинало ему не нравиться. С караванщиков станется закинуть подсадную утку для контроля. Но это проверить выйдет позже, не станут же они угнетать бабу тяжестью все время? Или станут? А Ерш этот вчерашний? Знают они его, натюрлих… Почему тогда Кот делает вид, что ничего ни про кого не в курсе? Шайссе!
Караван шел по полусонному Кинелю к нужной платформе. Полусонному, но ни хрена не спящему.
Из большой цистерны, поданной на пути поодаль, разливали воду в ведра, канистры, большие бутыли и кожаные бурдюки. Самые прошаренные откатывали в сторону небольшие тележки на двух колесиках, остальные перли водицу на своем горбу.
Откуда-то шел густой запах свежего печева, сладкий и вкусный. Хаунд, заприметив конец очереди сбоку, сделал зарубку о пекарне.
Но куда гуще сейчас несло горячим маслом и выхлопами почти готовых к дороге двигателей тепловозов. Или тепловоза, все равно. Его дорога явно шла именно туда, к грузчикам, снующим взад-вперед у стальной угловатой гусеницы, выглянувшей из-за угла бывшего вокзала.
На караван, вполне объяснимо, обратил внимание часовой, стоявший на посту, выстроенном на останках бывшего пешеходного моста. Ствол уставился не менее внимательно, заставив нервничать почти всю цепочку. Не доверяют не своим в Кинеле. Кот старательно делал вид, что его такое любопытство не трогает.
– Стоять всем. – Усатый, старший поста, поднял руку. – Вольные, вправо отошли.
– Что за хрень? – поинтересовался Кот, да так мягко и ласково, что Хаунд в это спокойствие совсем не поверил.
– Проверка, – усатый хмуро посмотрел на караванщика, – по приказу администрации.
– Какая еще проверка? Я их купил.
– Молодец, – усатый ухмыльнулся, – пошлину за приобретение живой рабочей силы не забыл оплатить?
– Нет.
– И хорошо, стой смирно. – Усатый подошел к рабам. – Ты чем занимаешься?
Подросток-близняшка испуганно покосился на него, на сестру, пожал плечами. Дах! Заработал леща и тут же ответил.
– Скотину пас, хозяйство. Мы с сестрой вместе все делали.
– Ясно, – кивнул и пошел дальше, к грудастым девам. – Вы кто?
– Мм-м, э-э-э…
– Идиотки, ясно. – Усатый покосился на торчащие в его сторону сиськи и продолжил странный опрос.
Охотник, охотник, шорник. Чернявый сказался рыбаком, светловолосая промолчала, а после полученной затрещины назвалась шлюхой. Хаунд, весело глядя в невыспавшиеся глаза старшего, все уже поняв, назвался честно – сталкером. Не наврал ведь.
– Почти все бесполезные. – Усатый хмыкнул и достал из подсумка пачку семерки. – Шорника забираю.
– С хера ли?! – Кот наконец не выдержал и разозлился.
Результат Хаунд мог предсказать с завязанными глазами, по звуку развернувшихся к ним пулеметов со стороны состава. Ему-то все ясно стало почти сразу и вряд ли умник Кот не знал, из-за чего вся байда.
Город-крепость Кинель отбирал себе мастеровых на будущее. Будущее светило впереди невозможными усилиями, борьбой, войнушками и захватом территорий. И умелец-шорник, в Беду научившийся работать с конской упряжью, а значит, и со всякими ремнями, экипировкой, рюкзаками и даже обувью, в кинельском хозяйстве пригодится. Понятно, на рынке думали только о магарыче в карман, сверх пошлин в казну Кинеля, прикрывая фильтрацию по профессиональному признаку. Потому проверяли еще раз, при погрузке на отправку, а мужик-шорник, надо полагать, о том знал.
– А ты типа в первый раз слышишь, что ли?
Да не в первый, само собой.
– Все знающие ремесла рабы изымаются и переходят в ведение администрации Кинеля с правом последующего выкупа, назначенного администрацией, либо могут заработать свободу в случае участия в боевых столкновениях. Знаешь, караванщик?
А Кот точно знал, потому дальше спорить не стал, чтобы не заводить усатого. Откупную пачку патронов взял и убрал освободившийся ошейник аккуратно и бережно. И что-то тут Хаунду не понравилось, что-то показалось, что Кот хитрит, замыливая глаза кинельским для чего-то. А вот для чего?
– Куда грузиться? – тем временем поинтересовался ведущий у усатого.
– На предпоследнюю грузись.
– Там же рядом жратвовозка.
Кот ощутимо разозлился.
– И чо? – Усатый железнодорожник пожал плечами.
– Я за груз забашлял, человека отдал, мне и оставшимся теперь рисковать, что ли?
– Ну, не хочешь… – Усатый пожал плечами. – Так пиздуй пешком, тебе же привычно. Сказано – предпоследняя, так занимай места. Желающих ехать много.
Это верно. Хаунд, радуясь серо-сизому рассвету, уже устал считать по головам всех спутников. Народ вдоль железки явно привык к хорошему, так и выстроился в очередь. А вот жратвовозка – это интересно.
– Заходим и рассаживаемся. – Кот зло кивнул на угловатую от бортов с бойницами длинную хреновину с откинутым мостиком. – Под ноги смотрим, не падаем, падлы.
Три вагона с чем-то важным, замаскированные посередке, с двух сторон прикрывались бронированными – с башнями, жестко смотрящими по сторонам крупным калибром. Пыхтящий мазутом тягач, дрожавший бронеплитами, пыхтел за передней платформой, закрытой двумя колпаками, ощетинившимися пулеметами.
Хаунд, сжирая такую роскошь глазами, чуть не присвистнул. Серьезные люди в Кинеле, деловые и крутые, куда там Городу или даже части банд рейдеров. Тут самоделками, сляпанными сикось-накось, не пахло. Металл, даже если клепанный, смотрелся как должно – профессионально и смертоносно. С такими воевать, так себе дороже. Интересно, яволь.
Внутри двух открытых, защищенных только бортами и пятком стволов, железных лоханей сидеть выходило не особо удобно. Груз снять им не дали, Кот и остальные прошлись, проверяя каждого и каждую из каравана. Распихали, тесно прижав друг к другу, пару раз наподдав тяжелыми ботинками.
– Страшно. – Анна, все также бывшая рядом, заметно побелела. – Дай руку.
Хаунд покосился на нее, но руку протянул. Если она все же не крыса от Кота… смешно звучит… то надо сделать ее доверчивой. Помощь нужна будет любая. Тем более, если придется скоро рвать когти.
Рука оказалась сухой и горячей. Приятно горячей, ему понравилось.
– Чего боишься?
– Слышал про жратвовозку?
– Да.
– Если до нормы на нее не пригонят, говорят, отбирают рабов, если тех везут.
Хаунд покосился на крайнюю платформу, где густо рыдала какая-то девка, а еще троих, мужиков вроде как, уже закрепили в железе.
– И на хрена?
– Зверям.
О как, натюрлих? Хаунд посмотрел на железнодорожников с уважением. Надо же, какое грамотное решение. Тратить силы и дорогие боеприпасы на какой-то участок, где зверья много – глупо. А вот каких-то наказанных, судя по клеймам на щеках, воров, само то. Было жалко девку, но в чужом монастыре устав свой. И всегда.
– Эй, караванный! – с жратвовозки на усевшихся смотрел суровый тип в бронике и каске. – Ты про плату головой в курсе же? У меня тут недобор.
Кот кивнул. И оглянулся на перрон. Вот оно как, йа…
Костя и еще один, Сипа вроде бы, тащили вчерашнего упрямца. Именно что тащили, ногаи он почти не передвигал. Да и дышал через раз, если судить по вздувавшемуся красному пузырю пересохшего рта.
А на шее у него блестел краешком ошейник. Прямо под сбритой, грубо, с порезами, бородой. Одет мужик оказался в какие-то обноски.
– Из зверья? – поинтересовался суровый, кивнув на него.
– Да. – Кот кивнул, честно глядя в глаза железнодорожнику.
– Ну вот, – шепнул Хаунд Анне, – а ты боялась.

Дорога ярости 4 
Зуб гнал от рычащих сзади «волков». Громаду «медведя» он не заметил – может, отстала, хотя бы что-то хорошее.
«Ласточка» упорно отрывалась от рейдеров, заставив «китайца» остаться с носом. Того занесло, бросило в торговый павильон сбоку – он рассыпался кровлей, но устоял. Сейчас, удаляясь в зеркале, «волк» рычал и пытался выбраться наружу. А вот второй не отставал, держась почти рядом. Отбойник на носу отшвыривал летевший за Зубом хлам, двигатель ревел даже через воющую «девятку» и сбрасывать обороты никто не собирался.
Мехзавод почти закончился, и впереди вырос, глядя на дорогу, холм бывшей «Моей». Высокая гостиница, когда-то встречавшая гостей города на самом въезде с Москвы, рухнула кусками, оставшись нелепым утесом. Дорогу перед ней перегораживала умершая сцепка, упершаяся носом тягача в гнутые, но вроде крепкие ребра ограждения. Зуб, выругавшись, успел свернуть к дорожке гостиницы.
«Ласточку» затрясло, пару раз сильно подкинуло, хрустнув днищем о кочки. Зуб выжимал возможное, понимая – вездеход сзади сейчас подберется, вот прямо сейчас…
Гулко стукнуло, скрежетнуло, и его бросило вперед, приложив лбом о руль. «Ласточку» повело в сторону, влепив в перекосившуюся будку-игрушку на бывшей парковке. Гном-охранник, весь в красном колпаке и с виднеющейся бородой, улетел вверх и назад. Пластик будки треснул, брызнул крошевом, дождавшись собственной смерти. Разлетелся крупными неживыми снежинками, густо засыпав капот «девятки».
Сзади прилетело еще, но вскользь. Кенгурятник-отбойник «волка», торчащий литым бивнем, прошелся по боку, ощутимо вмяв металл. И помог.
Развернутая «ласточка», схватившись покрышками за ребристый кусок асфальта, фыркнула и стартанула прямо перед носом «волка». Очередь, прилетевшая из гнезда на крыше вездехода, простучала в стороне. Зуб, смахнув кровь, со лба текущую в глаза, переключился, газанул, отрываясь, и понесся к косой полосе, ведущей на трассу через парковку.
Разлетелся стальной козырек над входом в гостиницу. Зуб оглянулся, понимая, кого увидит. Все верно, второй «волк» выкарабкался из строительного мусора и даже притормозил, чтобы прицелиться из винтовки, закрепленной на сошках вместо пулемета, мощностью не иначе как для слона. Он слышал про такие, но не видел раньше.
Хреновые дела.
Первый вездеход, фырча выхлопом, гнал за ним, летящим к повороту. Второй преследователь, наплевав на торчащий бордюр, прыгал по бывшему газону. Бывшие братья Зуба уверенно загоняли его вперед, к гибели. Вот такие вот дела.
Есть у него козырь? Есть…
Только бы успеть и одновременно обмануть их. Только бы вышло.
«Ласточка» юзом прошла по грязи, целясь в поворот, уходивший к трассе внизу, под углом. Зуб подпустил «волка» ближе, надеясь на задний щиток, вроде бы выдержавший пару раз пулеметную очередь. Зазвенело так сильно, что свело зубы, взвизгнуло у уха, мягко чпокнув внутри пассажирского кресла. Пробили…
Ждать было нельзя. Не выйдет так не выйдет.
Газанул, выиграв с три метра, не меньше, плавно поднялся на половину подъема и откинул крышку, закрывающую рычаг за ручником. В зеркале, вырастая на глазах, разгонялся «волк», закрывая своего собрата, маячащего стрелком в гнезде и длинным стволом винтовки. Зуб, щурясь от все текущей крови, оскалился, чувствуя солено-медное во рту. Хрен вам!
Рычаг поднялся легко, отдаваясь внутри стального вибрирующего тела мягким толчком. Емкость, закрепленная за задним бампером, была узкой и небольшой. И полной выработанного масла, сейчас растекшегося прямо под колесами тяжелого и разогнавшегося к подъему «волка». Получи, фашист, гранату, от советского бойца!
«Ласточка» вылетела на трассу, разворачиваясь и рыча движком. За ней, завизжав металлом и уходя в сторону, не доставая до асфальта, занесло и поволокло вниз «волка». Глухо и сильно грохнуло, когда в его бок, догнав и не успевая тормознуть, впечатался второй. Железо, ударившись в железо, застонало, лопаясь и умирая.
Стрелка за пулеметом бросило грудью на стальные лепестки гнезда, прикрывающие его от пуль. Сейчас металл оказался не другом-защитником, а врагом. Кровь, вылетевшую изо рта темными брызгами, заметил даже Зуб, глядя в зеркало на разбитые машины, все дальше съезжавшие по грязи.
Зуб улыбнулся, выдохнул, поморщился и решил остановиться на перевязку позже. «Ласточка», заработав ровнее, спокойно и быстро брала новый подъем. Справа, просев за прошедшие годы, выгорев и покрывшись лишаями мусора, листьев и плесени, нанесенных и выращенных ветром с дождем, но все также величественно, синела «Мега».
Он не поверил слуху. Даже сбросил обороты, чтобы удостовериться. Остановился, приоткрыв дверь, и наполовину вылез.
– Твою мать… – Зуб нашарил на поясе теплую шапку-маску, ведь иначе кровь не остановишь… сейчас. И нырнул внутрь, натягивая тугое кольцо из шерсти на голову, раскатав не полностью. Стоило торопиться.
Забор вокруг торгового центра, грязно-черный, покрытый густой порослью и наполовину закрытый снизу травой, загудел, лопнув напротив подземной парковки.
Вниз, выдирая пучки жухлой муравы с ковылем, покачивая многорогим черепом на носу, покатилась непонятная хрень на трех мостах, густо дымящая через выхлопухи, закрепленные за кабиной.
Зуб, прикидывая оставшийся подъем, приготовился к форсажу.
Хрень развернулась, показав капот полностью. Зуб охнул, не веря глазам:
– Ты же помер!

Глава пятая. Давняя и свежая кровь

В бою – не думай, просто живи им
Песни Койота

Состав выкатывался из Кинеля. Неторопливо, гулко позванивая металлом своего тела. Хаунд глазел вокруг, похрустывая порошком, выданным Котом, и запивая водой из фляги. Рюкзак забранного шорника распределили между всем «зверьем», примотав поклажу поверх уже имеющейся. Флягу Кот отдал Хаунду, а тот не отказался.
Разумности хозяевам крепости хватало. Основу безопасности составляли бывшие грузовые поезда. Из них, снятых с путей, сцепленных и распределенных по периметру огромного пространства, железнодорожники выстроили оборонительные форты и участки, закрытые стенами. Составленные по две, огромные емкости для угля с щебнем нависали над заново возводимыми домиками и усадьбами со стороны Похвистнева. Где люди находили краску? Черт знает, но дома так и блестели недавно обновленными фасадами. Красиво.
Люди на платформе, косясь в сторону караванщиков, переговаривались, сыпали нужной и дерьмовой информацией, что-то обсуждали и решали наперед. Хаунд, прижавшись спиной к металлу, слушал, впитывал и пытался разобраться. Казалось интересным.
– Пес…
Анна оказалась рядом.
– Ты не шлюха.
– Нет.
– Хорошо. – Хаунд посмотрел на ее руки, чуть нагнулся, рассматривая внимательнее.
Ясно. Усатый оказался идиотом. Не рассмотреть характерных мозолей, остающихся от постоянного использования карандаша или ручки, не задуматься – а чего они у проститутки делают, оказалось выше его интеллектуальных способностей.
Что может делать женщина, чуть за сорок, на Металле, прожив там пять лет и не опустившись, выглядя ухоженной и аккуратной, да имея такие мозоли?
– Проектировщик?
Анна кивнула.
Металл, за год еще больше попавший под давление Карно, стал в городе одной из главных кузниц и мастерских. Если кому думалось, что грохочущие паровые монстры Карно, начавшие кататься все активнее, создавались на авось с глазком, тот дебил. Себя Хаунд к таким не относил.
Где высокий уровень механизмов, там инженеры. Где инженерные проекты, там те, кто их делает. Кульманы, логарифмические линейки, готовальни, в целом состоянии идущие по стоимости теряющих ценность автоматических пукалок.
– Пес, нам нужно свалить.
Хаунд, рассматривая бинты на руке, без следов потеков и не воняющие болезненностью, думал. Для «подсадной» Анна очень прямолинейна. Но говорить с ней о побеге, пока вокруг стволы железнодорожников и столько ушей в общей куче, йа.
– Почему ты ушла с Металла?
Анна не ответила, откинулась назад и закрыла глаза.
Ну не хочешь, как хочешь.
– Рядом река. – Чернявый, притулившийся с другой стороны, улыбнулся. – Не очень далеко. И впереди тоже много воды. Плохой… болота, наверное.
– Думаешь?
– Знаю. – Ерш принюхался сильнее. – Грунтовые воды, бывшие пруды, ручьи. Все умерло, превратившись в камышовый ад. И в нем живут демоны.
– Ты прям, сука, Иоанн Златоуст.
– Чего?
Хаунд хмыкнул.
– В Библии же, Апокалипсис, красный дерьмодемон, блудница, всякие всадники.
– Это Иоанн Богослов, вообще-то.
– Да?
Ерш мотнул головой.
– Да и хрен с ним. Ты же понял. – Хаунд зевнул. – Я ничего не чую.
– Воду нужно не только нюхать. – Ерш поерзал. – Ее надо видеть.
– И что ты видишь?
– Пока в основном туман.
Тумана и впрямь хватало. Он поднялся вместе с рассветом, незаметный за стенами Кинеля и такой явный тут. Сизые лохмы лениво колыхались прямо у железки, дальше сливаясь в единую непроглядную серость. Кое-где, чернея совсем осенними скелетами, торчали почему-то облетевшие деревья.
– Леса нет, – сказал Ерш, – вообще.
– Удивил. – Хаунд снова зевнул. – Тут, вообще-то, лесостепь.
– Это как?
– Ты дремучий. – Хаунд удивился. – Сам-то откуда, говоришь?
– С Глинки. Красной.
– Угу, ясно. Леса заканчиваются на том берегу Волги, мой юный друг. Тут лесостепь, то есть степь с редкими лесами.
– А… Один черт, видно же, деревья тут умерли. Камыша много, сейчас опять вынырнет, вон!
Камыша действительно оказалось более чем достаточно. Светлые длинные бустыли вырастали из тумана, лениво покачивая рыжими султанами. Леса не оказалось, вместо него торчали целые заросли этого дерьмища. И сейчас Хаунд был полностью согласен с Ершом: вода тут плохая, самая настоящая болотная, то ли ставшая такой, превратившись в топь, то ли даже бывшая такой раньше и просто разросшаяся.
– Мы идем до Георгиевки. – Ерш говорил с закрытыми глазами и почти лежа на боку. – Типа там конечный пост для торгашей и местных. К Кротовке уходят только солдаты и технари. Они там откуда-то горючку таскают и делают топливо. Отбивали даже станцию у каких-то крутых ребят с год назад. Теперь там все жестко, и если что не так, с ходу убивают, а потом разбираются – кто да куда.
– Костя, что там у нашего стада? – поинтересовался Кот, торчавший у противоположного борта. Ерш заткнулся и старательно засопел. Конспиратор херов, натюрлих.
Добраться к Хаунду и остальным оказалось непростым делом. Народа на платформе набилось густо, сидели и дышали не то что в затылки, прямо в носы друг другу. Ерш, умудрившийся сложиться всей своей худобой в букву «зю», явно обладал скрытым талантом запихивать невпихуемое даже в такую человеческую похлебку.
Караванщик продрался к ним, окинув рабов с наемными недовольным взглядом. Все вокруг не нравилось Константину, аж в глаза бросалось, и Хаунд решил даже подыграть этому недовольству. Нормально, пусть озлобится побольше, глядишь, на руку выйдет. И глянул в ответ так, как обычно смотрел людям, еще не подозревающим, что они покойники. Глуповато, натюрлих, но сдерживаться Хаунду уже успело надоесть.
– Да ты, как посмотрю, охреневший? – Костя вскипел разом, морща худое лицо с рыжеватой бородкой. – Чо, тварь, не терпится огрести?
«Тварь», сидевшая у стального борта, оскалилась, показав караванщику все имеющиеся в наборе зубы. Гладкие, чуть желтоватые, блестящие и острые. Так и звала подойти ближе и хряснуть в ухмылку.
– Ах ты ж сука! – Костя потянул с ремня короткую дубинку, намереваясь вломить нахальному мутанту. Деваться тому некуда – посадив невольников, Кот закрепил пары тонким и прочным тросиком, чтобы не думали дергаться по дороге. – Я тебе ща…
– Костя! – шикнул Кот. – Ты чего там?
– Да хера ль чего?! Эта падла мне тут…
– Угомонись и пошли башкой крутить по сторонам. Язевка близко уже.
Ерш, приоткрыв глаз, подмигнул Хаунду, доказывая правоту насчет воды. Ну, верно, язь-таки рыба. Хаунд жутко хотел подмигнуть караванщику, чтобы разозлить того окончательно, но остановился, отвел глаза. Сейчас даже ему вдруг почуялся нехороший запах, растекающийся вокруг.
Ерш, дождавшись ухода Кости, чуть двинулся, оказавшись ближе. Его напарник, один из незаметных мужиков, косился с неудовольствием и явно хотел объясниться, но Хаунд не позволил. Наклонился, уткнув ногти здоровой руки в ребра:
– Землячок, ты отдохни. Не мешай нам общаться, будь добр.
Наверное, тон подействовал, мягкий и дружелюбный. Ну или крепко проткнувшие одежонку с кожей, добравшись до мяса, кончики ногтей. Твердые, мать их, костяные и острые, йа. Мужик покраснел, побледнел и прикрыл глаза.
– Отвернись к соседям, – доверительно прошептал Хаунд, – и шапку надвинь на ухо, что к нам ближе. Молодчина.
Люди вокруг гомонили все сильнее, бурлили переживаниями и явно ощутимым страхом.
– Что здесь творится? – Хаунд посмотрел на Ерша. – И ты с чего вдруг разбираешься?
– Меня в Кинеле две недели продать не могли. Кому, слушай, нужен речник и лодочник, да еще наглый мутант. Я два зуба потерял, и это только те, что выбили за разговорчики в строю. Подумал, третьего будет жаль, расти им придется долго.
– Расти? – удивился Хаунд. Интересно, йа.
– Аномалия, ага. – Ерш усмехнулся. – Как у акулы, растут пока вроде. Правда, слышишь, чего, мне особо твердое жрать и нельзя. Чуть не так куснешь, раз, прощай зубка.
– Да и ладно. – Хаунд зевнул. – А больше у тебя ничего не отрастает, в случае чего?
– Ну… – Ерш показал левую руку, красовавшуюся пеньком вместо безымянного. – Не-а. Половину отгрызли на рыбалке, остаток пришлось стамеской рубить моему старпому.
– Ясно. Давай, ври дальше.
Анне, совершенно случайно закрывшей их сбоку, Хаунд не удивился. Картинка вырисовывалась все яснее, а наличие товарищей, пусть и преследующих свои цели, стало только на руку.
– С Георгиевки до Кинеля состав ходит два раза в неделю. В пятницу забирает всех собравшихся на рынок и как сейчас, в понедельник утром, катит назад. Остальные дни заняты только доставкой цистерн с Кротовки. Вся хрень-то, слышишь, в деревне Тургеневка. Железнодорожники на нее сил тратить не хотят, а просто так там не проедешь. Схарчат за милу душу и все.
– Кто? – Анна недоверчиво покосилась на Ерша.
– Мэргов все видели?
Хаунд кивнул, Анна тоже.
– Думаю, слышите, тут чего-то такое же. Только круче, потому как скученнее. А кинельские-то, вроде такие умные, на самом деле дурни те еще.
– Из-за чего?
– Топь. – Ерш пожал плечами. – У нас есть места, где река мелкая, растекается протоками… Там если камыш заводится, летом не пройдешь, все в нем и в дряни всякой. Трава мрет, деревья – камыш всю воду высасывает. И тут такое же, даже хуже. Волга все равно разливается, да и холодная, потому камыш только на мелководье, на большую воду не заходит. А тут? Даже если речки есть, так их перепрыгнуть можно… И топь эта растет, зуб даю.
Хаунд, кивнув, все понял. Покосился на платформу, где перед выездом закрепили намертво несколько человек, включая вчерашнего бурагоза, чудом выжившего ночью и скоро наверняка сдохнущего. И лучше бы ему умереть, мучаясь, в Кинеле, чем так.
– Жратвовозка, потому как откупаются, верно?
Он смотрел в лицо Ерша. Тот моргнул, соглашаясь.
– Суки… – Анна выдохнула, побледнела. – Это же люди все-таки, даже если провинились… М-да…
– А то у вас на Металле никак не развлекаются, – оскалился Хаунд, – все положительные и конструктивные, а если вдруг кто накосячит, так собираются и журят, надо подумать.
Женщина дернула краешком рта, хотела ответить, но не стала. И верно, натюрлих. Когда крыложоров в Самаре водилось больше, любимым наказанием на Металле была такая же точно хрень, только называлась кормушкой.
Заводили провинившегося на самую верхотуру пятиэтажной сталинки напротив мертвого Дворца культуры металлургов, что на районной площади. Там, сваренная еще во времена оные, красовалась круглая стальная хреновина, когда-то облепленная металлом на манер то ли глобуса, то ли просто Земли, побежденной гением советской космонавтики. Железные листы давно пропали, а ржавые ребра могли простоять до второго апокалипсиса.
Ну вот, заводили, пусть и не каждую провинившуюся личность, на эту верхотуру, оставляли заточенный кусок арматуры и закрывали толстый люк. А, да… напоследок выпускали ракету-сигналку. Тут-то и начиналась потеха, когда со всей округи слетались крыложоры, от мала до велика, и начинали добираться до сладкого мясца, мечущегося под когтями и клювами.
Так что жратвовозка Кинеля всего лишь казалась версией необходимого зла. Какая разница в смерти для судей, если разбираться? Провинился так, что не будет тебе исправительных работ, каторги до конца жизни или чего еще, теперь хоть чем-то послужи обществу. Чего на тебя переводить веревку, пулю или даже человеко-часы кинельского специалиста по добыванию информации экстремальными способами, палача, то есть?
Вот ты, вот состав, помогающий анклаву выстраивать будущее, вот проблема разрастающегося болота с его голодными жителями. Так извольте помочь будущему человечества в качестве первого, второго, компота и даже дежистива. Страшно? А когда ты, человече, скот из общественного стада угонял, не думал о последствиях? То-то же.
Жесткости и жестокости вокруг хватало. Мир чуть поменялся, стал чище и шире? Стал. Только мир этот, такой желанный и так зовущий вернуть его назад, просто не дастся. Никаких балабольств, поблажек и уж тем более демократии, йа. Хаунд, не человек, понимал это куда яснее большинства известных ему людей.
В Беду выживали только сильные, гнули слабых. Забирать мир назад нужно еще суровее, никак без этого. Людям дай волю, они себе кусок свой огородят, а там и все равно до остального. А мир назад можно отвоевать только вместе, когда все думают одинаково, когда боль привычна, лишения как приправа к самой жизни, а люди… а что люди? Дрова для костра, выжигающего заразу. Йа, так и есть.
Потому и жратвовозка. Гнилое из здорового тела Кинеля, помогающее расти и становиться сильнее.
Пусть и страшно. Пусть и попахивает чем-то темным и кажущимся забытым.
– Скоро. – Ерш шелохнулся, сел ровнее, закрутил головой. – Прямо вот-вот. Черт…
– Чего?
– Это даже не болото или топь. Это, слышишь, куда хуже. Чем драться, если что?
Хаунд втянул носом утреннюю сырость. Он тоже яснее понял ожидаемое.
– Руками. Зубами. – Хаунд оскалился, чувствуя закипающее ожидание боя.
Воздух приближающегося куска земли, ставшего насквозь полужидким и жутким, пах мерзко. Сотнями и тысячами умерших организмов, разумных, полуразумных и тупо животных. Туман растаскивало, раскидывало и превращало плотное сизое полотно в тающие прорехи и исчезающие белые нити. Торчавший отовсюду камыш тянулся почти с березки высотой, белел толстыми наростами, больше похожий на лес из костей.
И вместе с раскрывающейся пропавшей землей убежала тишина.
Трясина, тянувшаяся вокруг на километры, жила неумолкающей жизнью, накатывающей все сильнее. Хлюпающей, чавкающей, липнущей, стонущей, переливающейся стекающими каплями и ручейками, дышащей своей глубиной, перекатывающейся вслед умирающим внизу грунтовым водам.
Черно-бурая жижа, выпирающая наружу через плотную плетенку желто-серой низкой травы, сквозь тонко-частые волосы-нервы разрастающегося рыже-зеленого мха и льдисто-белые корни камыша, пахла не только сыростью. Она смердела разложением всех сгинувших тут за двадцать лет, от крохотных полевок до завязнувших громадин-лосей, сотнями не вернувшихся домой людей, настоящих и изменившихся, утянутых под плотный ковер ряски мертвыми, едва живыми и кричащими от ужаса, будучи пожираемыми на ходу.
Цистерны пролившейся крови, ушедшей в липкую глубину и осевшей в редких чистых протоках, не растворились бесследно. Запах ее, проливаемой с самой Войны, висел повсюду, сплетаясь в гниль, прель и разложение.
Булькало, жирно и тягуче лопаясь неподалеку. Рассыпалось горловым клекотом. Свистело, перекликаясь над тонкой нитью человеческого мира. Железка на едва заметной насыпи была ощутимо чужой, словно попала в иной мир: нечеткий, неясный, буро-зеленый, полный диких звуков и жути.
– Тихо, тихо, дочка! – зашептала, разорвав тишину, женщина.
Тишина, раскинувшая плотную паутину на самой платформе, лопнула от ее слов.
– Мама, – девчонка, большенькая, лет семи, показала в сторону, – что это?
Хаунд, увидевший раньше, невольно оскалился. Не должно здесь такого быть.
Зеленая ряска, покрывающая водяной язык, тянущийся к насыпи, лопнула, пропуская гладко катящуюся спину. Катящуюся и катящуюся, пока не мелькнул кончик хвоста. Голова поднялась в оставшейся осоке, вытянутая, украшенная выпуклым желтоватым узором за глазами.
– Уж, блядь. – Ерш икнул. – Пес, слышишь, я такого даже у нас не видел.
– Головы берегите, идиоты! – тихо сказал пулеметчик, прячущийся за подвижным ростовым щитком, прикрывающим даже сзади и сверху решеткой. – И не пиздеть!
Туман разлетелся почти полностью, осев метрах в десяти от постукивающего и медленно ползущего состава. Плескалось кое-где понизу, иногда сильнее, иногда хлюпко чавкая. И, да, Хаунд согласился с Ершом: вот тут Кинель сглупил. Дальше станет хуже, дальше просто так не осушишь, не отведешь в сторону. А проложить новый кусок магистрали – пока точно не смогут.
На платформе, ощущаясь почти физически, растекался страх. Кто-то шептал, повторяясь и повторяясь, просил Божьей помощи. Кому-то стало почти плохо, до судорог и припадка, сдерживаемого соседями. Щелчков предохранителей и взведенных курков уже не слышалось, все было сделано раньше. Люди готовились воевать с природой, спасая свои жизни.
На жратвовозке, пробившись даже через плотный кляп, выла та самая молоденькая баба. Выла высоко, яростно и уж точно обещая всем, находившимся перед ней, что-то нехорошее. Пробирало знатно, столько боли и ненависти слышалось в перекатывающихся звуках.
– Минута до точки! – Командир железнодорожников, стоявший у дальнего конца, рядом с броневагоном, поправил ремни надетого ранца из двух баллонов. – Готовимся.
– Это чего? – удивился Ерш, глядя на странную хреновину в руках бойца.
На конце приспособления подрагивал огонек.
– Огнемет это, – Хаунд, втягивая воздух, ждал, когда начнется, – серьезные тут дела.
Платформа, ощетинившись торчащими стволами, закатывалась все дальше в глубь камышово-чавкающего царства. Опасность начиналась именно тут, подступая совсем близко, до трущихся о сталь рыжих хвостов-султанов. Отцеплять жратвовозку никто не спешил, видно, самая точка еще не появилась.
– Товсь!
Йа… мимо не проедешь, Хаунд чуть не зарычал. Звериная часть его самого рвалась наружу, заставляла вставать дыбом волосы, стягивала судорогой пальцы, складывала ладони атакующей лапой, выпустившей когти.
Однажды топь не пропустила здесь целый поезд. Пусть небольшой, из локомотива, вагона и двух открытых платформ. Они так и остались под откосом, уйдя наполовину в черно-непроглядную грязь, затянутую ядовитой зеленью. Из кабины, ставшей могилой машинистов, скалился вечной ухмылкой череп.
– Хера себе… – протянул Ерш.
Локомотив, торчавший из болота умершим динозавром, скрежетнул, проседая. Черная тварь, переливающаяся по лапищам и груди сложным узором, встряхнулась, забравшись на его спину. Расправила длинные складки, идущие от покатого лба, задрожала ими, уставив локаторы на живых людей. Растянула жабью пасть, заквохтав и перекатывая зобом дробь звуков, издевательски похожих на смех. Черные буркалы, ворочавшиеся независимо друг от друга, следили за составом.
– То-о-овсь!
Девка на жратвовозке взвыла на пределе сил.
Топь пошла вскипающими пузырями, лопающимися лобастыми головами и горбами за ними.
Камыш засвистел, зашкворчал, пошел рябью от страшной жизни, закипевшей в нем.
Ствол огнемета, на глазах паря нагревающимся воздухом, выпустил первый плевок.
Лязгнул замок сцепки, отпуская пока катившуюся платформу со смертниками.
Тварь на локомотиве, раскатисто заухав, переминалась с лапы на лапу, клокотала призывом.
– Не стрелять!
Сталь под ногами задрожала, потихоньку увеличивая скорость. Орудия в башнях, позванивая поворотными механизмами, крутились, ворочая стволами. Жратвовозка, постукивая катками, еще катилась вслед уходящему составу. Девка, замолчав, смотрела вслед убегавшим плачущими зелеными глазищами.
Черная жирная мразь, провожающая уходящую добычу глазами, растянула пасть. Затрубила, тяжело и далеко, зазывая на обед. Анна, смотрящая только перед собой, молилась. Стволы не опускались, следя за чуть отступившим камышом.
Вопль, прилетевший сзади, от густо облепленной халабуды на колесах, перекатывающейся от налипших скользких тел, хлестнул по всем. Даже Кот, совершенно невозмутимый внешне, побледнел.
Хаунд, рыкнув, сел. Посмотрел на собственные трясущиеся руки и сплюнул. Вот ведь шайссе, йа.

Дорога ярости 5 
Боров любил себя, бой с последующей бойней, жопастых девок помоложе, как трофеи после боев, и свой сто тридцать первый «Зилок». Его, правда, любил всего-то чуть меньше себя самого, проводя под ним, на нем и просто рядом почти все свободное время. Иногда освобождался, если где-то рядом появлялась возможность выпотрошить караван, снести пару голов, пограбить, или незнакомая ему задастая юная красотка.
Полтора года назад Боров подсел на жевку. Жевку тащили откуда-то с юга области, и она за несколько месяцев делала человека животным. Самым настоящим зверем, желающим от жизни всего ничего: жевки, спариться, пожрать и поспать. Боров убил двух Воронов ради патронов, чтобы толкнуть их на Металле и прикупить жевку у Карно. Когда Борова начали искать, то заодно нашли пропавший караван с Черниговки… вместе со следами его «медведя». Была ли в караване дрянь, сгубившая Борова, никто не знал. Сам патлатый дылда и его «Зилок» растворились в разрухе пригородов и растаявшем Рубеже.
Через полгода наемники из Курумоча приволокли к Чифу, тогдашнему главному Ворону, ссохшуюся голову с кудрявыми патлами и многорогий череп, выкрашенный в красно-черное. И про Борова больше никто не слышал. Вот до сих пор.
Зуб, следя за спидометром, покачал головой. Да не может же быть… наверное.
Черная жуткая хреновина, по недомыслию считающаяся старым советским грузовиком, выкатилась на трассу. Фыркнула выхлопами, начав разгон. Зуб, вскормленный бензином и спавший, как в колыбели, в половинке покрышки, матюгнулся.
Это Боров. Это он. Ренегат, сумасшедший садист и наркоман. Точно он.
Армейский старенький Зилок на бензиновом ходу, верно? Нужно ли бояться его, если под жопой пацанская «девятка-зубило», переделанная самим Кулибиным? Только в одном единственном случае, а о нем Зуб и думать забыл. А вот случай отыскал его сам.
Съехавший из-за травяной жвачки Боров, убивавший без разбора караванщиков, собственных братьев-Воронов и остальных, был идиотом во многом. В отношении своего «медведя», сейчас не отстававшего от «ласточки», Боров оказался гением. Потому махина, черневшая сзади, догоняла. И свой шанс, по-детски испугавшись, Зуб упустил. Значит, погоня продолжается, а он, типа-крутой-перец, опять самый обычный обосравшийся малолетка, уносящий ноги, как заяц от борзых.
Дорога, пожиравшая литры топлива, секунды жизни и микроны нервов, бежала почти по прямой. Серая выщербленная полоса, готовая нести на себе ревущие автомобили все дальше и дальше. На развязке, километров через пять, поверни, и можешь уйти в самую настоящую Москву. Прямо, как и планировал Зуб, упрешься у Исаклов в поворот на Казань, а дальше, не сворачивая, через триста с лихвой кэмэ начнется почти Урал – Башкирия.
Только ему-то надо просто решить вопрос с ревущим за спиной черным «медведем». Боров в нормальной жизни, до своей «смерти», был лют. А сейчас, живя одиночкой, вряд ли стал добряком и хотел догнать Зуба, чтобы поздороваться.
На дороге все просто. Нужна помощь или готов помочь – встань и покажи себя. Если гонишь на ревущем стальном здоровяке, то ты враг. Разбираться нужно потом, да и вряд ли стоит. Победил погоню – слей горючку, найди что-то нужное и гони дальше. Все просто.
Зуб гнал вперед, снова пытаясь разорвать дистанцию, найти возможность для единственного возможного варианта и спастись. Догони его Боров, все окажется ясным с самого начала: таран, скрежет, скрип, полет, удар… И все. Махина, ревущая позади, сметет «ласточку» мимоходом, почти не пострадав.
Так что снова, в черт пойми какой раз за хренов день, Зуб убивал движок, подвеску и просто весь автомобиль, улетая по трассе от нежелавшего отставать очередного ублюдка. Впереди, хорошо заметные со спуска, показались густо заросшие дома Новосемейкино. А основной бак оказался пуст на половину. И даже чуть больше.
«Ласточка», стирая покрышки, завиляла, выписывая кривые. Дорогу тут бомбили, разодрав покрытие сантиметров на тридцать в глубину, оставив неровные шахматные дырки. Скатываться на обочину Зуб не рискнул – устойчивости из-за дополнительных бака и уже ненужного обвеса может не хватить.
Боров же, на своих трех вездеходных мостах, рискнул. И сейчас ревел справа, раскидывая в стороны асфальтную крошку, липкие комья грязи и пучки травы, вылезшей на трассу. И подбирался, незаметно и метр за метром, все ближе.
Впереди неожиданно посветлело. Зуб, прищурившись, увидел такое нужное и ожидаемое чудо: почти чистый кусок асфальта, ровный и тянущийся метров на сто. И еще одно, ближе и даже важнее.
Вырванное с корнем дерево, лежавшее на обочине и выбросившее на дорогу сырую землю, жирным блестящим языком занявшую две трети всей полосы. Вряд ли Боров не заметил то же самое, стоило…
Сзади, рыкнув, загудело. Точно, Боров, он любил давать сигнал, нападая. Психологическая атака, верно, так называл. Звук накатывал, сбивал с мыслей, не давая здраво думать. Да и хрен с ним, с мыслительным процессом. Действовать нужно!
Газ в пол, уход влево, чуть-чуть, чтобы пройтись вдоль огромной выщербины, тут же вернуться на курс и влететь между двух ее сестер. Передачу вверх, притопить, отрываясь от треугольника закаленной стали, почти чиркающего по бамперу. Отыграть три метра, пять, почти десять из-за тормозящего «медведя», уходящего в сторону, из-за веса почти прижавшегося к краю дороги и выравнивающегося.
Дробовик разряжен, да и толку от него? Масло израсходовано. Закрепленный курсовой пулемет и лента в нем не помогут, Боров нос своего чудовища защитил конкретно. И? Все верно, остается надеяться на ящик с дырками, закрепленный с правого борта, удачу и скорость.
Землю, блестевшую от скопившейся влаги, Зуб прошел впритирку, едва не зацепив. Вылетел на долгожданную ровную трассу, глянул в зеркало. Боров, мастер своего дела, почти справился с заносом, в который бросило «Зилок» после ухода влево. Но почти тут не считается.
Правые колеса цапанули завал, врылись в жирный глинозем, практически развернув тяжелую машину. Случай помог отыграть еще времени, и тратить его на бегство, решавшее только вопрос отрыва, не стоило.
«Ласточка», воя движком, летела вперед. Сколько ему нужно? Тридцать метров, не больше, потом заряды разлетятся в стороны и окажутся потрачены без толку. Ручник на себя, руль набок, скорость сбросить, не глушить, стартер залпа открыть и…
Боров и его «медведь» справились быстрее, чем ждал Зуб. Громада, прятавшая ребристую решетку, лобовое и колеса за хитро сваренными металлическими лепестками, уже целилась по мишени. Зуб щелкнул электроспуском.
Фыркнуло, выпустив все заряды единым залпом. Дымящие хвосты протянулись к ревущему живому металлу, закрыли обзор. Зуб начал сдавать назад, готовясь выкрутить руль на разворот. Белые клубы разорвал черный тяжелый нос.
Боров вылетел из дыма полыхающей кометой. Горело все, куда добрался фосфор, снаружи и внутри. Зуб отвернул в сторону, пропуская рыже-косматое облако, возникшее на месте передней части «медведя». Проводил взглядом мелькнувшую корму, нырнувшую под обочину. Дождался, когда она задерется почти вертикально вверх. Подкатил ближе.
«Ласточку» не глушил. Закрыл дверь ключом и щелкнул язычком кодового замка. Перезарядил обрез-двустволку. Нацепил пояс с инструментами, подхватил две алюминиевые канистры, шланг с воронкой и побежал туда, где еще корчился Боров, сплавленный воедино со своей машиной. Его остановила странная капель. Зуб оглянулся и охнул.
Основной бак оказался пробитым и сейчас слезился убегавшей горючкой. Твою-то мать!

Глава шестая. Жестокость и чужая удача

Не вой с волками по-волчьи, а ищи ружье
Песни Койота

– Выгружаемся, хлам человеческий! – подбадривал Кот, стоя на перроне. – Живее!
Хлам повиновался, торопясь выбраться с платформы. Оставленная позади жертва смердела пролитой кровью. Вопли умиравших и хруст с чавканьем, сопровождавшие их смерти, доносились до всех. Почти.
– Проверяем груз. Костя, ты старший, я за новостями. – Кот зашагал к одноэтажному укрепленному зданию.
Костя и остальные отогнали караван к спуску на противоположную сторону. Хаунд, рассмотрев вдали полоску дороги, удивился. Не в обычаях караванщиков такого типа шастать вдоль сохранившихся транспортных артерий, там грабят и жрут куда чаще и охотнее.
Георгиевка стояла тут давненько. Как минимум, если верить надписи под кровлей станции, с тридцать седьмого года. Деревня, надо полагать, была именно старше здания. Плоская и вытянутая, с торчащими остатками то ли элеватора, то ли чего-то похожего дальше по железке, за сохранившимися стенами из плит. Серая проваленная громада какого-то деревянного амбара, стоявшего не иначе как со времен Союза. Одиночно торчавшие дома, ближе к серому повороту асфальта становящиеся чуть гуще.
– Деревня… – констатировала Анна. – Как есть деревня.
– Хрена лысого, – проворчал Хаунд, – вон храм. Село, значит.
Йа, остатки былого величия религии еще блестели даже в мрачной хмари собиравшегося обложного дождя. Топать куда-то, меся местную грязюку, не хотелось. Но варианта вырваться Хаунд не видел. Солдатня, сурово глядящая на их кучку в ошейниках и без, держала стволы наготове.
Гарнизон тут имелся вполне приличный. Из-за серо-красной стены, собранной из вагонов, железобетона и кирпичей, несло военным порядком и нехилым подразделением. Почему так? Ну, Пес размышлял логически, успевая втягивать воздух, анализировать, разложив на микроны и просто наблюдая. Интеллект с логикой штука такая.
Явственно тянуло баней. День не банный, понедельник, а раз так, то топят не сменившимся вчерашним караульным, а пришедшему откуда-то дозору или разведке. В небольшом гарнизоне обошлись бы тремя-пятью человечками в маскхалатах, сделали бы «индейскую» мыльню из раскаленных камней, чума из плотной ткани и ведер с водой – поливать на раскаленные голыши и париться. А тут, если соединить с лошадками, сейчас бережно отмываемыми, да судить по густому запаху конского пота, как раз конный дозор, голов в десять-пятнадцать получается.
Раз так, то гарнизон немалый, до шестидесяти человек, и это только бойцов. Все верно, тут почти крайний рубеж обороны самого анклава Кинеля. Толстые подкопченные стволы огнеметов и кожухи трех поделок под калибр КПВТ только подтверждали мысли. Гарнизон уже поел, густой запах кулеша из разваренного пшена, с картошкой, поджаренным салом и луком дотягивался к выгрузившимся донельзя пленительно.
Хаунд оскалился, выслушав жалобу пустого с вечера желудка. Ничего, заодно вес сбросит. Но пожрать стоит, и побыстрее, особенно если ты выздоравливаешь после ампутации, да еще и задумал побег. Пес, по привычке к действию, уже прикидывал маршрут движения. Тем более что оглядываться и рассматривать все вокруг никто не запрещал.
На горизонте виднелись вполне себе высокие лохматые холмы. Почему-то думалось, что топать им придется именно мимо них.
– Ты и ты! – Костя ткнул грудастых девиц. – Вон туда готовить жрать. Вольные, пять штук, с Сипой, на ту сторону, собирать хворост. Остальные – проверить груз, поправить ремни, поклажу, отобрать троих и собрать фляги для воды, передать им. Большой, ты с ними к водокачке. Выполнять!
Порядок у караванщиков имелся, не поспорить. Хаунд, оказавшись среди отправленных за водой, косился на Большого – тот держался в стороне и не опускал «вепря». Правильный выбор, на таком расстоянии картечь разорвет любого, даже ему не даст добраться до горла здоровяка. Ничего, наступит и на его улице праздник, натюрлих. Тем более что Георгиевка, которую сперва считал дохлой деревней, впечатляла.
В селе ощущалась уверенная жизнь. Натурально, уверенная в себе и дальнейшем. Водонапорка, недавно восстановленная, почти блестела свежей краской и даже отчищенным метра на три от земли кирпичом.
К асфальту тянулась ровная дорога, замощенная кусками камня, керамзитовых блоков, силикатных кирпичей, бетонных плит и прочего твердого, явно усаженного в землю на какой-то раствор. Все лучше, чем месить грязь, ожидавшуюся уже скоро. Если не прямо вот-вот.
Поля да сады с огородами вокруг села удобряли самым, мать его, настоящим навозом. Осень, урожай давно собрали, а раскиданным еще по весне говном так и несет. Скотины держат немало, нос не подводил, пахло животинами отовсюду: и крупными, типа коров, и мелкими, барашками с козами. Про птицу говорить не приходилось, теплую вонь курятника ни с чем не спутаешь, нюхни хоть один раз за всю жизнь, йа.
Укреплений виднелось два. Собственно, одно начиналось сразу за зданием станции, и еще одно подальше, как раз у дороги. Возле второго село уже не казалось разбросанным, стягиваясь ремонтированными и даже недавно поставленными новыми срубами. Оттуда тянуло хлебом.
– Эй, лохматый, ты чего застыл? – прогудел Большой, совершенно оправдывая прозвище даже своим голосом.
– Думаю, как сбежать.
– А, это правильно. Ты думай, мне надо потренироваться в стрельбе.
– Сразу предупрежу, если что, – доверительно намекнул Хаунд, – а отсюда пешком вдоль железки пойдем, или как?
– Разговорчивый, да? – Большой усмехнулся одними глазами через дырки балаклавы. Маску он почему-то снимать не спешил. И очень интересно пах. Не то что-то было с его потом, йа… Люди так не воняют.
– А ты не любишь поговорить? – Пес усмехнулся, поменял флягу, протянув пустую мальчонке-близняшке. – Знаешь, что отличает людей от зверей и нелюдей?
Большой прищурился, чуть наклонив голову. А, зацепило?
– Умение мыслить и высказывать обдуманное. Согласен?
Караванщик кивнул. Зло так кивнул, не отводя от него глаз. Хорошо, есть за что зацепить и вывести из себя. Пригодится, в любом случае.
– Заканчивайте живее! – Здоровяк пнул мальчишку.
Эк проняло-то. Значит, майн фрёйнд, ни хрена ты не человек, а такой же, как сам Хаунд, мутант. Дас гут, натюрлих.
Цепляться к нему прямо сейчас больше не стоило. Важнее еще оглядеться и попытаться понять – что ждет впереди, до конца дня, как минимум. Хорошего, понятно, не выпадет, но вот плохое стоило свести к минимуму.
Дождь ворочался на горизонте серо-черным студнем – лениво, но неотвратимо ползущим к ним. Сырость висела в воздухе, По прикидкам Хаунда ливанет часа через два, не больше, если учитывать скорый южный ветер со спины, пока еще достаточно слабый. Раз так, то надо просчитать все варианты и быть готовым к чему угодно.
В наплывающий вдалеке полосе туч просвета не наблюдалось. Что-то подсказывало – лить станет сильно, знай держись, чтобы не снесло.
– На место! – рявкнул караванщик, явно заведшийся и ищущий повода.
Хаунд подхватил забранный у сестры-близняшки пояс, повесил половину фляг и двинулся назад. Сказано – назад, яволь, мой генерал, он идет. Что-то подсказывало – сцепиться им все же придется. Славная выйдет драка, кто-то помрет, как пить дать.
По дороге, глядя на перевернутый котел и сжавшихся комками баб, стало ясно – пожрать точно не светит.
Кот оказался явно недовольным. Видно, не сложилось что-то из задуманного. Может, рассчитывал еще проехать все же по железке, может, какой-то транспорт должен был отвезти по трассе. Хрен его, в принципе, знает, но караванщик, полтора суток спокойный, сейчас переживал и погружался в меланхолию. Вкупе с мизантропией.
Нелюбовь к людям, помешавшим планам, Кот выражал в раздаваемых своей свежеприобретенной собственности пинках, затрещинах и лещах. Сильно не бил, явно не планируя прибавить проблем пешему походу, покалечив рабов. Но пока Хаунд возвращался с водопоя, успел услышать несколько сдавленных охов, звонкие затрещины, шипение через зубы и прочие неприятные звуки. Шерсть на загривке, то есть, конечно, короткие волосы на шее, встали дыбом. Было с чего – Кот совершенно не смущался, показывать свою власть… хотя бы над кем-то.
Анна обзавелась серьезным синячищем на левом глазу. Кроподтек, налившийся изнутри до черноты, закрыл его почти полностью. Ерш, видно, с дуру заступившийся, плевался кровью и ковырялся во рту. Под ногами, в красной слюне, белели зубы.
– О-о-о, вот и мое любимое приобретение! – Кот обрадовался появлению новых лиц. – Чего так долго ходим? Ко мне!
Хаунд начал считать до пяти. Хотя стоило и до десяти. Краснота наваливалась все сильнее, стискивая виски, разбегалась яростью по жилам, заставляла дрожать ноздрями.
– Что-то хочешь сказать? – поинтересовался Кот, похлопывая по ноге откуда-то возникшей кожаной плетью. – Потявкать не желается, Мухтар?
Хаунд мотнул головой, стараясь одновременно следить за рукой караванщика и Большим, который стоял сбоку и не опускал ствол.
– Надо же, самый языкастый из стада не может гавкнуть в ответ… – Кот не просто злился, нет. Дело оказалось хуже, если судить по дергающемуся лицу.
У мужика с головой не в порядке, вот оно чего. Странно, такие обычно долго не живут. Особенно с подобной работой. Ладно еще срываться, где живешь постоянно – попривыкли, скрутят и запрут, пока в себя приходишь. А тут-то, на большой Дороге, где людей встречаешь нечасто и половина, если не больше, незнакомые? Чего же в нем, паскуднике, есть такое, что жив до сих пор, натюрлих?
– Я к тебе обращаюсь, обезьяна! – Кот упорно заводил сам себя, краснея-бледнея и дергая даже уголком рта, а не только левым веком. – Молчишь, гнида?
Удара стоило ждать. Сильного удара, такого, что легко глаз выбьет к чертовой матери, если попадет. Скоро, прямо сейчас.
Хаунд, сцепив зубы, старался считать дальше, сдерживаясь из последних сил. Нельзя помирать глупо, нихт! Не здесь и не сейчас. Сложно терпеть брызжущую в лицо слюну и слова, за которые следует выдрать на хер язык? Начисто, вцепившись именно пальцами, забравшись в глотку, ухватив его, скользкий и дрожащий, йа-йа, сложно?
Очень.
Он успел закрыть глаза, сумел, сцепив кулаки и рыкнув, врасти в землю. Лицо будто развалили пополам шашкой, боль пронзила раскаленной спицей от макушки до задницы, растеклась по ногам и не собиралась успокаиваться. Кожа развалилась, сочно плюнув кровью, побежавшей в бороду, горячо и густо.
Держаться. Стоять. Терпеть.
– Трус поганый! – Кот плюнул, попал, добавив к крови липкого и вонючего. – Харчка и стоишь, бздун волосатый. Сортиры чистить станешь, как придем.
Станет, станет… Хаунд приоткрыл левый глаз, взглянул на него. И тут же зажмурился – от глаза в череп ударила молния боли. Скрежетнул клыками друг о друга.
– О, никак снова храбрость проснулась? – Караванщик смотрел на Пса как на дерьмо. – Ляпнешь чего, сраный ты йети?
– Хорош, Кот. – Костя давно привык к перепадам настроения старшего и уже поднимал народ, проверял груз и экипировку. – Идти пора. Не вышло с дрезиной?
– Да мудаки! – Кот фыркнул, моментально становясь самим собой. – Конченые полупокеры, пиздуны, блядь. Ты ж, говорю, Ермак, обещал помочь и хули?
– Хули-гули. – Костя задрал лицо Анны вверх, достал самый настоящий канцелярский нож, совершенно без ржавчины. – Залупу нам на воротник, понял. Не дергайся, кобыла, ровно стой. На, бинт держи, помни мою доброту.
Женщина дико косилась на нож, с щелчком выпустивший лезвие.
– Сипа, прокали.
Хаунд, потрогав лицо, посмотрел на ладонь – та блестела почти переставшей лить кровью. Йети? Да и хер с тобой, Барсик, поливай помоями, зато на йети такая-то хрень зарастет быстро. Останется шрам на всю рожу? Останется, натюрлих. Ничего, он Коту потом все лицо снимет, не порвав лишнего миллиметра кожи и заживо.
Рюкзак лег на плечи удобно. Хаунд, закинувшись горьким порошком, глотнул воды, глядя на хирургическое вмешательство в гематому Анны. Так-то, само собой, верно, глаз заплыл почти полностью, впереди Дорога, куда деваться?
– Дернешься, шамотра, я тебе кусок носа отрежу, – предупредил Костя. – Можешь бинт прикусить.
Женщина, последовав совету, запыхтела. Скрипнула зубами и глухо взвыла, когда прокаленная сталь вскрыла синяк, выпуская кровь, застонала, когда пальцы караванщика надавили на чавкающую опухоль с нескольких сторон. Но держалась Анна хорошо, не дергалась и не пыталась свалиться в обморок.
Лучше оказалось другое. Она точно не подсадная и все параноидальные мысли Хаунда мимо кассы. Своей бы такого даже больной на голову Кот не придумал.
– Хайло промойте лохматому. И замотайте. – Кот кивнул на Хаунда Ершу. – Тебе-то теперь зубы не жмут, падла?
Ерш не ответил, занялся делом. Ему выделили чистой ветоши, сейчас превращавшей голову Пса в шар.
– Красавец, чего уж. – Кот успокоился и довольно скалился в ухмылке. – Мумия прям, блядь.
Мумия так мумия, хрен с тобой, золотая рыбка. Плакать будешь, натюрлих.
– Строимся и выходим. Дождь на носу.
Кот встал сбоку от каравана, растущего на глазах, и похлопывал по сапогу плетью. Такие же появились у остальных караванщиков. Вольные косились на них со страхом, явно понимая – пройдется и по ним.
– Выводи, Костя!
Тот кивнул, оказавшись в начале колонны.
– За мной, по два, шагом… марш!
– И не топаем ни хрена, бараны!
Хаунд, выслушав последнее вскукарекивание Сипы, чуть не сплюнул. Идиот он, что ли? Если люди идут в колонну по два, да в шаг друг другу, в любом случае слышно станет. Или это они сейчас заранее тренируют перед тем, как убраться из относительно безопасного села?
Перед глазами маячила спина одной из грудастых девок, второй утыкался в груз носом Ерш. Анну погнали за Хаундом, прицепив к одному из одинаковых мужиков. Так и пошли, начав месить грязь уже на выходе. Почему?
Местные караванщиков за что-то не любили. Под ноги так и летели со всех сторон, расплескиваясь и воняя, помои и содержимое поганых ведер, пользуемых деревенскими по ночам, чтобы не ходить в сортиры. Так что грязь им выпала та еще, с полной гаммой ароматов, склизкая и мерзкая.
Кот, идя в стороне, только скалился и толкал плечом сельский молодняк, который вспыхивал, но в драку не лез. Мужики, хозяева разносортных домов по обеим сторонам улицы, выгибающейся к остаткам трассы, только поплевывали у заборов-укреплений. Крепкие, не жирные, а именно крепкие, полноценно питающиеся дядьки с оружием в руках. Они его даже не прятали, держа рядом, как продолжение самих себя.
Странно, йа. Там, в Городе, это никогда не бросалось в глаза. Возможно, из-за серости каменных мешков, вобравших в себя тысячи человеческих жизней за двадцать лет войны. Там обрез обнимали крепче девушки, а садясь есть в столовой, ствол клали на колени, чтобы палец был на спусковом крючке.
Здесь оружие казалось другим. И не обязательно огнестрельным, хотя его хватало. Здесь предпочитали старые-добрые двустволки. Патронташи крепились к толстым кожаным поясам узорчато вырезанными карманами. Да и сами пояса бросались в глаза, сделанные точно одним мастером: широкие, плотные, ножом сразу не пробить, с фигурным металлом пряжек. Нож, топор – все подогнано по хозяину, висит, не мешая.
Хаунд глазел по сторонам, переваривая увиденное. Иногда нужно оказаться вне своей земли, чтобы понять других. Выживать в Самаре, окруженной Рубежом, казалось кому-то страшным? Да не страшнее, чем здесь, на приволье, таившем в себе не меньше зла и опасности.
Эти, выжив после Войны и забрав себе свою землю назад, стали тертыми ребятками. На таких управу найти – круче вареных яиц нужно стать. И то, кабы зубы не обломать. И, йа, Хаунд вполне их понимал, рассматривая и запоминая. На потом.
Караван выбрался на дорогу. Мышино-грязная неровная полоса, вся в разломах и кучах грязи вперемешку с перегноем, желтая от выцветшей травы, разбегалась в обе стороны. Клубки перекати-поля, какие-то странно серебристые, катались по земле.
Асфальт впереди выгибался вправо, делая резкий поворот в обратную сторону за густым подлеском. Посадки, когда-то сделанные для защиты трассы от снегопадов, превратились в густые рощи и грозящили стать настоящими дебрями.
У поворота, провожая караван глазами, стоял блокпост кинельских. Этих легко было отличить по форме и организованности. Местных виднелось трое, для хоть какого-то соблюдения типа независимости села.
– Костя!
Караванщик, идущий чуть поодаль, удивился. Оглянулся, выискивая Хаунда глазами.
– Чего тебе?
– Сколько нам идти и куда?
– Рот прикрой, не твое дело.
– Силы рассчитать нужно. Мне, так-то, ампутацию проводили еще вчера. Или позавчера?
– Блоховоз ты пиздливый! – Костя развернулся, явно думая – бить или не бить? – Ты…
– В Кротовку мы идем. – Кот возник сзади бесшумно и зло. – Ногами перебирай и не трынди. Тринадцать с половиной кэмэ, три с половиной часа хода по трассе, если расслабленно. Вам, зверью, даю два часа. Тем более сзади вон подпирает. Шевелитесь.
Хаунд оскалился, прищурился видящим глазом. Левый заплыл под тряпками, стрелял откатом после удара, чуть дергал болью по веку и внутри.
К обеду, значит, должны прибыть в Кротовку? Гут, йа. Но с одной стороны.
С другой, вот ведь, зер-зер шлехт, очень плохо. Потому как все вроде бы просто и сложно одновременно. Как водится, само собой.
Цель-то какая? Рихтиг, Отрадный, а он идет почти сразу за Кротовкой, там еще километров десять и все, на месте. То есть к цели своего путешествия Хаунд движется с весьма серьезной скоростью. Только есть проблема. Целых пять хорошо вооруженных проблем, где главная – Кот. Они рождают шестую, само отсутствие свободы и все остальное. Сегодня они доберутся до Кротовки, если не смоет все быстрее и быстрее настигающим дождем. Небольшая передышка, Кот распродаст часть товара на месте и вперед, топать дальше. И если к вечеру вся их шайка-лейка притопает в Отрадный, то проблему придется решать как-то очень быстро. И жестко.
Хаунд покосился на правую руку, все еще сильно ноющую, но уже отдающую знакомой чесоткой заживающей плоти. Вот она, проблема номер семь. Да такая, что не обойдешь, йа.
Караванщики шли очень умело. Один впереди, молчун Филин, постоянно оказывался незаметным и явно был разведчиком в группе. Костя и Сипа по бокам колонны, стволы на изготовку. Большой замыкал с пулеметом и явным желанием пользоваться им, шаря глазами из прорезей балаклавы. Ну и дядя Кот постоянно оказывался тут да там, раздавал пинки, зуботычины, указания и советы вперемежку с матюгами.
Расклад хреновый, просто так этих ребятишек не завалить, если только не закидать их до смерти чьими-то выбитыми зубами или наломанными по пути зубочистками. Но настолько снайпером себя Хаунд никогда не считал.
– Живее! – прикрикнул Кот. – И меньше топаем, не кони ни хера. Услышу цокот сивки-бурки, ошарашу.
Этот ошарашит, с него станется, Хаунд даже не сомневался. Угроза пока подействовала, слитный шелест и шорох разбился на отдельные звуки, стал тише, мягче, почти растворился. Навьюченное добро не скрипело, не звякало и не шуршало, упряжь и сами баулы караванщики проверяли на совесть. Осталось добиться от своего стада тихого шага и все вообще в порядке. Ну-ну, натюрлих, усрутся.
Йа-йа, так Хаунд и думал, идя, слушая, нюхая и думая. Больше ему ничего не оставалось. Пока, во всяком случае.
Окриков и поджопников хватит на полчаса, потом начнется усталость. Она уже началась, если вдуматься и наблюдать не только глазами. Караванное дело тяжелое, не всем по плечу, не всем по ногам и спине. Переть на себе килограмм сорок все могут по-разному. Пока сил хватает у всех – даже с шага не собьются, но дорога свое возьмет.
– Живее! – коротко бросил Костя. – Ногами двигаем!
Хаунд в себе не сомневался, меряя растрескавшуюся полосу ножищами. На него навьючили чуть больше остальных, не нарушая основного правила – дели ровно, чтобы не дать повода ворчать, ныть, требовать убавить или вообще возбухать. Всем поровну, что девчушке-подростку, с шеей, стянутой ошейником, что ему, здоровенной и явно мутировавшей оглобле, что наемному вроде бы крепкому мужику. Йа-йа, рихтиг.
Раз-два, раз-два, караваны сокращают неизвестное и опасное пройденными километрами. Хаунд уважал караванщиков, тех, что сами таскали на горбу груз. Такие попадались пятьдесят на пятьдесят, люди опасные, опытные и житейски хитрые. Такие-то на самом деле верили в Дорогу куда сильнее, чем в Библию, заветы Ильича или светлое будущее. Потому сами и ломали спины, показывая пример другим, нанимавшимся идти с ними.
Крепкий мужичок из кинельских, который наверняка подвязался идти из-за какой-то нежданной беды, крепким только казался. Запах выдавал его с головой, запах разлагающихся внутри тела потрохов и прочей требухи. Болезнь точила дядьку, как древоточцы трухлявое бревно. С вижу не скажешь, но это пока, хватит того часа на два, потом сдастся.
Он и сейчас-то потел, что твоя ломовая лошадь, прущая телегу с кирпичом вверх по глине после дождичка. Бледнеть мужик начнет уже скоро, потом будет перхать, сперва тихо и в кулак, потом, не заметив, бухнет крепко, распугав притаившихся из-за дождя редких безобидных птах вдоль дороги. К вечеру лже-крепыш доберется до стоянки едва идя и шатаясь из стороны в сторону. Ночью начнется отходняк, болезнь завоняет сильнее, его будет бросать то в густую красноту, то в сметанную белизну, пот польет ручьем, а к обеду следующего дня, кто знает, сможет и тупо рухнуть прямо на ходу.
Опытных ходоков Хаунд не наблюдал, если не считать, как ни странно, двух почти сестер девок-мутанток с сиськами. Эти, сразу заметно, перли спокойно и умело, явно настроившись поддерживать да помогать друг дружке. И усталости у них не наблюдалось вообще. Даже первой, самой бросающейся в глаза, проходящей сама собой, как втянешься в тяжелое дело и разогреешься полностью. Так, чуть водички хлебнуть, рот прополоскать и выплюнуть с липкими тягучими нитями.
– Позырим, кудлатый, какой из тебя кэмел, – бросил Кот, проходя мимо. – Может, передумаю тебя в общественный сортир отдавать.
– Искренне польщен, – Хаунд оскалился, – могу прослезиться от вашей доброты, масса.
– Шутить изволишь, балда лохматая?
– Никак нет, ваша светлость, истина во мне просто так и рвется наружу, так и тянет что-то доброе и хорошее для вас сделать.
Например, как выпадет случай, переломав руки-ноги, выдавить ему глаза. И бросить где-то в пролеске неподалеку. Помочь фауне, а может и флоре, немного разбавить рацион и подарить порцию ценного и легкоусвояемого животного белка.
– Ох и не верю я тебе, рожа волосатая… – задумчиво процедил Кот. – Да и ладно.
Хаунд даже согласился. Лишнее внимание со стороны его типа хозяина сейчас совершенно ни к чему.
Ерш пыхтел рядом. Вырос на реке, а прет, как полжизни вот так оттопал. Парняга что надо, двужильный, сразу видно. И есть в нем что-то такое, от чего даже Хаунда тянуло взять да проверить собственные карманы. Если не сказать больше, нанеся превентивный удар прежде довольного прищура темных глаз, скошенных не по-человечески к вискам, приставленного к башке обреза и объективного требования – кошелек или жизнь. Бурлило внутри парня, прорываясь в редких злых взглядах, бурлило волей и лихостью, черным флагом и анархией.
Ветер донес редко втягиваемый запах. Хаунд, выпрямившись, кивнул мыслям.
– Ты чо? – поинтересовался Ерш.
– Сейчас будем бежать, а потом, если повезет, отдыхать.
– А? – не понял парняга.
Ответ пришел быстро. Кот, завидев разведчика, озабоченно кивнул тому, задавая немой вопрос.
Филин показал на небо позади каравана, на серо-черное, вдруг выросшее по курсу и два раза растопырил ладонь.
– Через десять минут? – Кот сплюнул. – Точно укрываться нужно?
Хорошей команде лишние слова лишь помеха. Филин мотнул головой. Хаунд довольно оскалился, подмигнул Ершу.
Кот сверялся с картой, Костя и Сипа немного нервничали. Большой поплевывал и сверлил глазами Хаунда. Тот сверлил в ответ, обернувшись к Здоровяку.
– Заправка была. – Кот поцокал языком, недовольно кривя рот. – Километр где-то, слева.
– Чего думаешь? – Костя смотрел на него с недоумением.
– Да… что-то не тянет меня на нее. – Кот скользил глазами по каравану. – Ладно… дождь будет адов, думаю. Да еще и хрен знает, откуда и что принесет? Так… караван, к бегу приготовиться.
Они приготовились. И побежали. Оглядываясь на черную погибель, полыхающую внутри вспышками молний. Видя серую пелену, которая хлестала совсем рядом и шла на них. Неслись как могли. Все. Включая начавшего булькать давешнего крепыша.
– Звездец мужику, – сплюнул Хаунд, – а нам груза прибавится.

Дорога ярости 6 
Пробит бак у «ласточки». Машина Борова горит и нагревается дальше. Что делать?
Правильно, тут, как в танке, главное не бздеть и не суетиться. И применить логику с расчетом.
Одну канистру подставить под журчащие капли, которые уже успели обернуться струйкой. Ничего, пусть льется.
Со второй, быстро, но не суетясь, двинуть к «медведю», пышущему жаром. Боров, земля ему стекловатой, все же не идиот, а тупо сторчавшийся нарк и маньяк. И по-своему гениальный автомеханик, с растущими откуда надо руками и умной башкой. Во всем, что касалось тачек, убийств и нападений. Кроме последнего.
Зил, полыхая впереди, потихоньку раскалялся и по раме. Пусть в кабине почти все прогорело, капот уже чадил, а бензобаки не сдавались, стоило сильно опасаться. Зуб подбежал, остановился в нескольких метрах, пригляделся к бакам, перенесенным дальше от кабины. Вот как, значит…
Баки Боров закрыл бронепластинами, добавив прослойки чего-то явно негорючего. Надо полагать, еще и ухитрился поставить какие-то огнеупорные фильтры в топливные шланги, не иначе.
С кабины, мазнув жарким дыханием, дотянулась вонь спаленного мяса. Зуб поморщился, шагнул раз, другой, оказался у бака. Переделанный родной, объемный коробка-прямоугольник, горловина переварена сзади. И замок. Замок, мать его, это нехорошо. Но и не страшно.
Он нырнул под машину, оказался у задней стенки бака. Тут от осколков приделаны тонкие лепестки. Хорошо… где любимая монтировка? Поддеть гнущуюся пластину, повернуть, открывая черный лоснящийся бок. Вторую… отлично.
Каждый раз доставая зубило, Зубу хотелось улыбаться. Но не сейчас, сейчас надо работать. Прижать промышленный прочный штырь, примериться, ударить. Еще раз, сильнее! Неудобно? Терпи, братец, тут надо дело закончить. Очень надо.
С пятого у него вышло. Даже пришлось быстро откатываться, чтобы не окатило, подтягивать открытую заранее канистру, вставляя воронку и уместить всю эту конструкцию под ароматно воняющую струю. Высший класс, авиационный, точно. Почему авиационный – Зуб не знал, объективно полагая про заправки летучих хреновин вообще керосином. Но Кулибин, любящий высооктанку, именовал ее только так. Авиационный и баста.
Теперь к «ласточке», бегом и решая проблему хотя бы в теории. Стоп, идиот!
С Кулибиным бы такое никогда не случилось, у того точность, расчет и отсутствие нервов прямо в генный код вписаны, не иначе. Зуб снова порадовался судьбе, сведшей его со всей этой сумасшедшей бандой и чудо-механиком в отдельности. Хрен с ними, с мудреными определениями вроде генного кода или даже термодинамики воздушно-реактивных двигателей, выдаваемых Кулибиным в моменты душевных кризисов, которые обычно совпадали с потреблением собственного самогона на металлических стружках с опилками. А вот гениальные и кажущиеся такими простыми приспособления…
Через две минуты, проверив канистру, успокоившись насчет взрыва баков из-за почти потухшей и мирно чадящей кабины, пыхтя, сопя и потея, Зуб двигался назад. Двигался, стиснув зубы и широко расставляя ноги в стороны. Руки оттягивал тяжелый аккумулятор. И Зубу очень хотелось верить в его хороший заряд.
Допер, смахнув пот, осторожно поставил рядом совторой емкостью под топливо. Так… слилось под чертову дырку, останавливается. Ёперный театр, блин!
Зуб запрыгнул на капот, на крышу, доставая аккуратно сложенную подзорную трубу из чехла-тубуса, висевшего на боку как немецкий противогаз в Великую Отечественную. Натурально, медную подзорку, даже с клеймом какого-то там английского умельца аж девятнадцатого века. У всех нормальные бинокли, у него зато антиквариат. Трубу эту совершенно случайно Зуб нашел на полностью вынесенном вроде бы Птичьем рынке. Отыскал в куче грязи, принес Кулибину, а тот, понося «охамевшего малолетнего дебила» последними словами, проковырялся с ней неделю. Откуда у него отыскались линзы – Зуб даже не подозревал. Но труба работала. И даже отлично… ладно, хорошо, на четверочку… с минусом, приходилось сокращать расстояние в два раза, иначе сильно ошибался.
Что вокруг?
Слева высоченный холм с остатками надписи про какой-то хлеб, выложенной камнями на мохнато-буром боку. Справа мертвый дачный массив и поселок, почему-то так и не заселенный заново. Впереди убегала дорога и не виднелось не души. Чудо просто какое-то, аж не верилось. И стоило не упустить такой случай.
Пластиковый кейс с инструментами грохнулся у заднего колеса. Ключи Зуб подбирал советские, хром-ванадий – блестели даже спустя полвека после изготовления. Гайки, удерживающие бронепластину, подались с трудом, но пошли, смазанные литолом. Одна, две, три, четыре… фу-у-у… пять, шесть… сука-а-а… седьмая! Не парь ты мозг, пожалуйста!
Все восемь он скрутил быстро. Кулибин бы, наверное, показал большой палец и, довольно гыкнув, сказал бы высшую оценку, непонятную, но приятную:
– Пит-стоп, Гвидо!
Сука, память дырявая! Баллон с воздухом!
Принес, брякнув металлом по асфальту. Теперь шланг к ножницам. Помнится, ругался на Кулибина, мол, на хрена, на хрена… А вот, прав был старый.
Ножницы раскромсали корпус, оголив пробитый металл. Стреляли самопалом, тупо свинцом, а тот, видно, залез под пластину, добрался до бака и утонул, успев остыть. А то рванул бы, и все, кранты Зубу и всему вокруг.
Ну, самое важное, паяем. Только бы аккумулятор выдал нужный заряд и хватило для хитро смастыренного паяльника, лежавшего в кейсе. Крокодилы на контакты, пусть нагревается. Крупный наждак, закрепленный на деревяшке с ручкой. Готовая стальная пластина, канифоль и припой.
Зачистить вокруг дырки и саму пластину-заплатку. Теперь залудить. «Канифоль, оболтус, вещь нужная», подмигивал в голове Кулибин, и Зуб не спорил. Ну, теперь паяем и надеемся, что все правильно и все получится. Ох и воняет…
Он справился. Поковырявшись, изуродовал заплатку и быстро выхватил еще одну. Все операции заново и повторение, мать учения. И получилось. Зуб, хмыкнув, прикусил губу, разглядывая дело своих рук.
– А ты, старый, все – рукожоп да лоботоряс…
«Ты не радуйся, бестолочь, – ласково ответил в голове Кулибин, – ты залей сперва под горлышко». Эт правильно, пора заливать. Хотя сперва – сходить и забрать.
Грохнуло, когда он отошел почти к «ласточке». Жбякнуло о борт взрывной волной, приложило крепко, до новой шишки на половину лба и разбередив вроде подсохшую хреновину под шапкой.
– Спасибо, Господи, – сказал Зуб, глядя в небо, – пусть у тебя никогда гидроусилитель не лопнет.
Шарахнул второй бак, о коем Зуб по дурости и думать забыл. Перло ему, не иначе, фортуна и все такое, поворачивалась красивой сочной задницей и, наверное, передницей тоже. Горючку он залил, потрясываясь в душе от ожидания расплаты за удачу со взрывом. Но повезло, ни капли не просочилось между жирной гусеницей пайки. Точно не рукожоп. И пластину на место, не забыл. Ваще молодчина.
Закинув весь разбросанный и найденный скарб в машину, Зуб почти сел за руль. Прислушался к странному рокоту откуда-то со стороны Красного Яра. Прищурился, заметив совершенно дикое, маячившее в небе и заметно дымящее. Выхватил трубу, навел, всматриваясь.
– Твою мать!
В небе, пусть и болтаясь из стороны в сторону, к нему бодро пер автожир из Курумоча.
Смертельная гонка продолжалась.

Глава седьмая. Холодная и опасная ночь

Говоря с чужаком – внимательно слушай и больше молчи
Песни Койота

Ливень бил по земле, деревьям и людям ледяной непрекращающейся шрапнелью. Черно-непроглядное небо не принесло с собой кислоты, ему хватило самого себя. Молнии били раз за разом, втыкаясь в землю раскаленными ломаными вилами. Хлестало сверху, с боков, порой прилетало сзади, чуть не сбивая с ног.
Навалилась темнота, лучшая подруга обложных дождей Беды. Светлый день на дворе, казалось бы, йа, а вокруг натуральные сумерки. Да и с неба льет так, руку не разглядишь… у соседа впереди.
Вода разбегалась понизу, бурлила, караван как будто бежал через половодье. Вода оказалась везде, затекая через поднятый воротник на спину, ниже, булькая в сапогах и перекатываясь между пальцев ног. Сбивала с ног кого послабее, хлестала напару с ветром, сносила на обочину, заставляя нырять в жидкую липкую грязь. Гудела деревьями, выбравшимися почти к самой дороге, заставляла те полоскать ветви, порой хлестко ударяя зазевавшуюся двуногую букашку под ними.
Филин через водопад, льющий с неба, показал вправо. Там, едва заметно, светлело вытянутое плоское пятно.
– Заправка! – каркнул-выдохнул мужик за спиной Хаунда. – Добрались!
Пятно оказалось покореженным навесом над колонками. Поворот к нему загораживала ржавая каракатица дохлой фуры, и каравану пришлось скользить, падать и поддерживать друг друга на спуске от дороги.
Большой модуль, прежде светло-синий, теперь больше напоминал холм-укрепление, сплошь заросшее вездесущей травой-ковылем по крыше, стянутое высохшими за лето вьюнками, занесенное грязью, ветками и прочим дерьмом. Дверь, как ни странно, оказалась рабочей. Видно, заправку вовсю пользовали коллеги Кота и просто бродяги с трассы.
В углу сохранился большой очаг, сделанный из разваленной пополам стальной бочки. Вторая половина, теперь уже жаровня, стояла рядом на козлах. Там же оказалась немалая горка сложенных сухих дров. Дорога давала о себе знать негласными правилами и законами. Не ты первый, не ты последний, уходишь – приготовь топливо для следующего бродяги.
– Разжечь огонь! Проверить груз! Перепаковать! Ткань достать и растянуть на просушку. Проверить пакеты с сахаром! Проверить упаковку воска! Проверить нитки! Зашитые чехлы не трогать!
Проверить, проверить, проверить…
Чтобы вернуть себе Землю, людям нужно многое. Топливо, оружие, химикаты, жратва, тягловая сила и люди. А люди, зараза такая, нуждаются во многих вещах. Можно таскать кожу, сшить из нее куртки, штаны, рубахи, плащи и тулупы, если есть овчина. Обувь, само собой, тачать из нее сейчас куда проще, чем искать склад с пыльными и почему-то целыми военными ботинками. Только склады те не грибы, чтобы после дождя появляться.
Так что кожа – вещь важная. Но из кожи, опять же, трусов не сошьешь, а бабам лифчиков не наделаешь. Нихт, Хаунд не спорил, любая дева, нацепив гладкую и блестящую кожу на естественные выпуклости, становится порой даже приятнее глазу, чем без оной. Но это все херня, телу нужен хлопок или лен.
Ткани искали и тряслись над найденными и на треть целыми рулонами. Научились ткать заново, отыскивая схемы станков. Лен и коноплю, как двести лет назад, выращивали полями, собирая, разминая на волокна и превращая в готовые штуки полотна. Научились не везде, да и растить получалось тоже не у всех. Потому плотных валиков с тканями в каждом рюкзаке оказалось по два. Для переноски их зашивали в провощенную кожу, чтобы продать потом подороже. Нести, правда, оказывалось куда тяжелее.
С нитками та же байда, Хаунд, доставая толстые катушки искусственных, черных, зеленых и даже цветных, не совсем понимал переживаний по их поводу. Но, как оказалось, порядок должен быть. Среди десятка из рюкзака три катушки оказались натуральными. Как только выжили, интересно.
Сахар паковали в несколько пакетов из плотного полиэтилена. Этого-то говна человечество себе заготовило сколько угодно. Отмытый, продезинфицированный, расплавленный на сгибах утюгами – отлично для сахарка. Его-то, из свеклы, Кинель имел уже достаточно. Лишний раз подтверждая простую вещь: жесткий контроль центральной власти, обладающей механизацией, мобильной и обученной военной силой, собранным отовсюду медперсоналом с мединвентарем, скрепленными воедино интеллектуально-инженерным меньшинством и подконтрольным аграрным большинством, грамотно удерживаемым в ежовых рукавицах – единственный верный путь из свалившегося на страну дерьмища.
Мед медком, Башкирия, северные части Самарской и Оренбургской областей, им славились всегда, но сахар – он и в Африке сахар. Дорого и прибыльно. Кот караванщик умелый, не отнять. Не был бы такой тварью, глядишь, Хаунд бы даже подумал о партнерстве, йа. Даже после первых двенадцати часов в его обществе был готов что-то простить. До устроенного старшим каравана избиения. Такое, натюрлих, не исправить и не простить.
– Эй, – Кот, прохаживаясь и наблюдая, пнул одну из грудастых девок, – сиськи с голосами, заканчивайте и на готовку. Живее, дуры тупые, жрать хочу. Киндер, кюхе, кирхе, мать вашу, будете слушаться, обеспечу вам такое счастье.
Анна, разложившая груз на специально закрепленном к рюкзаку куске брезента, поморщилась.
– О, образованная баба нам попалась, братва! – Кот хмыкнул, оказавшись рядом. – Не согласны, милочка, с женской формулой счастья, озвученной мною?
– Согласна.
– Сразу видно самую подлую бабскую породу. – Караванщик не отходил от нее. – Типа прикинулась паинькой и думает, поверил ей. Угу, держи карман шире.
Анна не ответила, села и вытянула ноги.
– Что это мы тут выдумали отдыхать? – изумился Кот. – Жопку-то подними, красотка, да вали подметай вон там. Нам тут сидеть черт знает сколько, не в грязи же.
– Не хватает одного. – Большой, пыхтя, встал у двери, развернув ПК внутрь заправки. – Этого, молодого кинельского.
– Сука! – Кот пересчитал караван. – Хер там одного! То-то, думаю, эту пиздливую мразь давно не слышно стало. Он же шел посередке? С кем-то еще из наемных, верно?
– Да. – Костя кивнул. – Филин, видно, из-за него до сих пор там бродит.
– Сипа! – рявкнул Кот. – Ты с его стороны шел?
– Ну…
– Чо ну, ебанько?! Ты как проглядел, что этот упырь свинтил, а?
– Кот, я это…
Ерш, подвинувшись к Хаунду, лихорадочно блестел глазами, жившими сейчас только странной надеждой и ожиданием боя.
– Слышишь, Пес, может, ну…
– Нет. – Хаунд разложил остатки поклажи, передал двойняшкам свою ткань, рулон, явно намокший из-за разошедшейся дратвы на боку. – Положат.
Как пить дать, даже покладут, напичканных свинцом и прямо здесь. Большой на выходе не зря стоит так удобно, пристроив пулемет на подтащенные лишние козлы. Здоровяк свое дело знает туго, наверняка не стреляет, а шьет, как хорошая швея иглой. Попадает ровно куда хочет.
– Сипа, ты опять накосячил. – Кот фыркал, уже знакомо, опять начиная заводиться. – Два тела пропало, сорок пять кило товара. Смехуечки все тебе?
– Кот, да я…
– Головка от фаллоса, епта. – Кот дал пинка тишком крадущемуся мимо двойняшке-пареньку. – Если Филин их не найдет, Сипа, ты меня знаешь, да?
– Идут, – буркнул Большой. – Двое.
Кот подтащил ближе к уже начавшему гудеть очагу колоду, уселся. И уставился на вход.
– Вдоль стены сели, – негромко сказал Костя, – вон там.
«Вон там» оказалось прямо под стволом Большого. Натюрлих, сам Хаунд поступил бы также. Вроде и помещеньице небольшое, но все угнездились где сказано. Одной очередью всех перечертить – как два пальца об асфальт, йа.
– Это чистилище. – Анна не понижала голоса. – Самое натуральное. И мы начинаем спускаться все глубже и глубже.
– Ненавижу, сука, чересчур образованных и типа умных баб. – Кот ткнул в ее сторону плетью. – Им бы сидеть и не отсвечивать, нет, все туда же, что и до войны. Готовить умеешь, звезда?
Анна не ответила, смотрела странно, вдруг разом погаснув.
– Во-во, – продолжал Кот, – как читать, так, мать твою, убожище, подавай ей Данте. Ты бы лучше книгу о вкусной и здоровой пище выучила бы наизусть. Чистилище, блядь. Добро пожаловать в настоящую жизнь, ваше высочество городская мамзель, у нас тут нравы простые, уж не серчайте. Чистилище, ну-ну… Буду твоим личным дьяволом, уговорила.
– Из тебя и бес-то так себе, – Анна усмехнулась, – только и можешь, что баб плеткой лупить. Флагеллант хуев.
– Доконала, блядь, – пожаловался Кот. – Дождешься.
Большой отодвинулся в сторону, приоткрыв ногой дверь шире.
Первым, в обнимку с рюкзаком, влетел тот самый, кинельский, молодой и борзый. Сейчас выглядел он паршивенько, никак не тянув на хотя бы какой-то там гонор. Да и сложно оно, натюрлих, если весь в грязи, аки свинья. Оно понятно, рюкзаки висели на нем спереди и сзади. Передний оказался примотан к рукам парняги, вытянутым вперед и ободранным в мясо. Вот он и катался, видно, как колобок, спотыкаясь и падая.
Правое ухо отсутствовало, кровища, смываемая на улице дождем, сейчас ожила, потекла вниз гуще и радостнее. Дышал парняга жадно, временами захлебываясь, и совершенно непонимающе смотрел перед собой.
– Эк его раскондратило-то, – покачал головой Кот, – прямо жалость до печенок пробирает. Второй?
Вопрос ушел в сторону Филина. Тот пожал плечами, показал на правую ногу, мол, сломана и провел рукой по горлу. Йа, тут все ясно, мужичонка упал и сломал какую-то косточку. Возможно, и косточка-то была не самая важная, и можно того было притащить сюда, оставить, вдруг дождался бы кого в обратную сторону и выжил, да… Только наказать-то следовало, за бегство и воровство. Кинельского-то, Хаунд был уверен на сто процентов, убивать Кот не станет, кто за него груз попрет-то? А наука с убитым уже пошла впрок. Вон, сидят, зыркают по сторонам, друг на друга, трясутся и едва уловимо шепчутся.
– Так… харэ трепаться! – рявкнул Кот. – Рассказывай, дружище, как ты дошел до жизни такой, раз решил обуть нас с братвой. Покайся, глядишь, скидка выйдет.
Дорога штука справедливая, но и жестокая. Караванщик, убив покалеченного, был в своем праве. У них украли ни много ни мало, а два баула с товаром. Оставь переломанного Филин там, где догнал, было бы хуже. Подыхать в пасти местного зверья, а такое-то быстро бы отыскало беспомощного человечка, куда страшнее. Можно сказать, что молчаливый следопыт оказал благое дело.
Ну, если мерять моралью две тыщи тридцать пятого года, а не общечеловеческой.
– Я не хотел, бес попутал, – кинельский зачастил, рухнув на колени и набок, – мне кранты везде, а с тобой идти, так расклад неизвестный. То ли пан, то ли пропал, то ли чего хуже. Я ж жратвовозку не видел ни разу, испугался.
– В штаны же не наделал, не? – Кот удивленно смотрел на него. – Мы ж почуяли б… Кость, ты рядом с ним сидел, он не гадил?
Костя мотнул головой.
– Вот, а я о чем? Раз не опростался с испугу, так, считай, все в порядке было. – Кот шмыгнул. – Ты, братишка, неужто считал, что справишься? Думал, в Георгиевку вернуться и там зашкериться, отсидеться и наш товар толкнуть? Купить назад теплое местечко в Кинеле?
Парняга замотал головой.
– Тебя ж Сашкой кличут?
– Да.
– Хорошо.
Что хорошего было в имени и его применении к ситуации, никто не понял. А Хаунд и не пытался, уловив в поте Кота уже знакомую нотку каких-то забушевавших гормонов. Того явно корежило внутри, разрывало от желания забить этого мудака до смерти или чего хуже. Например, засунуть в очаг, разгоревшийся и полыхавший уже очень люто. И… да ладно?!
– Ухо тебе Филин отрезал?
– Да.
– Лады… считай, легко отделался. – Кот хитро улыбнулся. – Да не ссы, братишка, с кем не случается. Верно говорю, Кость?
Костя кивнул. Но как-то очень неуверенно. Кот встал, махнул рукой Сашке, подзывая к себе. Приобнял, когда тот подошел.
– Ты, Саша, конечно, поступил как форменная гнида, это верно. Спер наш товар, подбил носильщика бежать, мы его потеряли. Это, Саша, натуральный косяк. В другое время ты бы у меня сейчас визжал как поросенок, когда я твои кишки выпустил бы и вон в той жаровне заживо бы запек. Понимаешь?
Тот кивал и кивал, вроде бы все такой же испуганный, но потихоньку приходящий в себя. Вот хитрая скотина человек, натюрлих… Чуть не помер, а уже начинает хорохориться. Даже на товарищей по походу, вольных, смотрит, думая, что не заметно, прямо кум королю.
Хаунд нехорошо прищурился, все еще ощущая тонкий злой запах Кота. Не проходящий, а становящийся сильнее. Мешаясь с тем, в который не верилось. Да и Костя хмурится, видно, понимает – дело-то идет куда-то не в ту сторону, не верит вожаку, знакомому куда как хорошо.
А этот все расслабляется да успокаивается… идиот. Ну, рожоного ума нет, так никакого не даешь. Как еще Кот умудряется выживать и работать по Дороге, коли у него, за сутки похода, уже два трупа и третий явно на подходе. Или не ошибся Хаунд, понимая, что трезвый расчет с логикой должны перебить дерганые расхлябанные нервы Кота?
И…
Ошибся.
Нож скакнул в ладонь Кота почти сам собой. Порхнул дальше, впившись в тело Сашки, узкий, короткий и обоюдоострый. Таким небось даже бриться можно. И снова, опять, еще, втыкаясь и втыкаясь в шею, живот, пах, под ребра…
– Ты кого, падла… – удар, снова удар, – кого… сука… хотел уделать?!
Сашка с Кинеля хрипел, плевался темно-красной пеной, брызгал блестящими каплями кровавой слюны. Кот бил, скрипел сталью по ребрам, пластал уже почти умершего вора-неудачника, вгоняя нож в тело раз за разом.
– Кот! – Костя поморщился, глядя на творящееся.
Хаунд глядел на летящую кровь, брызжущую такими яркими струйками, смотрел и пытался понять главное – что их всех связывает так сильно, если съехавший с катушек вожак позволяет себе убить носильщика, такого нужного дальше? Да еще на глазах вольнонаемных, вряд ли сумеющих такое забыть? Да еще и когда старший нар…
– Фу-у-у! – Кот выпрямился, отхаркался, дышал часто и глубоко, улыбался. – Не удержался, Кость, ты уж прости. Ничего, дотащат как-нибудь. Разберемся.
Он двинулся к сидящим у стенки. Девчонка-двойняшка с всхлипом втянула воздух, пытаясь вжаться в металл спиной. Кот хмыкнул, положил ладонь на ее голову, смяв золотистые волосы в кулаке. Та пискнула, а караванщик вдруг начал ее гладить.
– Ты хорошая девочка, тебе переживать не стоит. Не бойся.
Хаунд, втянув потихоньку воздух, чуть расслабился. Адреналин и остальное дерьмо в крови Кота явно успокаивались. Не ушли в никуда, растворившись внутри артерий с венами, переработанные печенью с почками, но потихоньку приходили в норму. Дас гут, йа. А то он уже собирался попробовать сломать Косте шею и, прикрывшись им от очередей Большого, начать воевать. Шансы Хаунд расценивал где-то сорок к шестидесяти, а такой расклад, учитывая калибр и емкость ПК, все равно что полный ноль.
Золотистая солома волос девчушки покрывалась размазанной ладонью Кота красноватой ржавчиной.
– Как хорошо то… – Караванщик почти ласково коснулся ее щеки. – Мне нравится, ты меня успокаиваешь. Не бойся, я его просто наказал.
– Бред какой-то. – Анна, монотонно качающаяся взад-вперед, обхватив колени, смотрела на валяющееся тело. – У тебя с головой не в порядке.
– Ротик закрой, умничка. – Кот вытер ладони об плечи девчонки и зевнул. – То ты в чистилище, то меня бесом называешь, то заявляешь обо мне, как о дебиле. Не слишком нагло?
Хаунд положил руку на плечо Анны. Сжал, молча прося помолчать. Да, творилось странное, ненужное и дикое. Никакой логике и расчету сделанное Котом не поддавалось. Филин убил покалеченного из-за нескольких причин, и все они, жестокие и не особо справедливо-человечные, все же понятны. Только причину Хаунд уже понял, нос не обманешь.
– Вытащите его отсюда и бросьте в лес. – Кот пнул убитого. – Сипа, ты на контроле. Этих-то не упустишь?
Нести тело выпало наемным, смотревшим на караванщиков с лютой злостью. В дождь вышли трое, и мало ли, вернуться вполне мог бы один. Довести человека на самом деле легко. А спорить с Сипой, вооружившимся на конвой пистолетом, даже не спорить, а пытаться напасть – глупо. Смог бы сам Хаунд? Смог, даже сейчас. Одной левой уделал бы ублюдка. Только его-то никуда и не отправляли, оставив как есть.
Беда выхолостила многое, и мораль с чувствами в первую очередь. Да, только что убили человека. Пусть неизвестного, даже успевшего напакостить по-крупному, да целых два раза, все верно. Но переживать о его судьбе никто не стал. Такая вот дрянная правда жизни здесь и сейчас. Тем более со стороны очага весьма неплохо потянуло разваренной крупой и даже салом. Кашу девки варили пшеничную, самую настоящую сечку, с крупными кусками нарезанного свиного жира, засоленного в крутую.
Котелки рабам караванщики раздали вместе с грузом. Старые, все в царапинах по защитной краске, вышкребанные изнутри ложками до блеска. Сами ложки, смех прямо, оказались деревянными. Все верно, на рабочую купленную скотину заводить все более редкие приборы из металла – тупо ненужная роскошь. И липовыми поедят, благо бить дерево на чурки-баклуши и резать из тех ложки, вилки и лопатки для жарки научились заново очень быстро.
Сипа с похоронной командой обернулись быстро. Мокрые, в грязи по колено, зашли, недовольно отдуваясь. Им все же пришлось рыть землю, штыки складных лопаток темнели налипшим суглинком.
– Засыпали? – поинтересовался медленно жующий Кот.
– Да. – Сипа хотел шагнуть за едой, но его остановил Большой, вручив пулемет и отправившись жрать. – Не, ну чего такое?!
– Проштрафился ты, друг! – Кот поднял ложку как скипетр, покрутил ей в воздухе. – Изволь отвечать.
– Да ну, Кот, ты чего!
– Охренеть! – Вожак покачал головой. – Ты в глаза, что ли, ебался, когда они у тебя из-под носа ушли? Две головы потеряли, два рюкзака теперь распределить надо как-то, а у нас уже один раскидан был. Время, время уходит, Сипа. Тебе же этих вот потом подгонять, чтобы быстрее шли!
«Эти», стучавшие ложками и жадно глотающие горячее варево, косились, но молчали. По крыше все колотил дождь.
– Филин, как думаешь, на сколько? – Кот показал на потолок.
Разведчик отошел к входу, высунулся, поторчал снаружи не очень долго. Обернулся он с задумчивым и немного расстроенным лицом. Ткнул пальцем на пол и дрова:
– Спать нужно. До ночи зарядил.
– Точно? – Кот сморщился. – Вот прям на…
– Ты спросил, я ответил. – Филин кинув свой котелок мальчишке-двойняшке, отстегнул от рюкзака спальник. – Вымоешь дочиста. Я спать, поднимите, как сумерки начнутся. Большой, разбужу в четыре. Все, спокойной ночи.
С ним не спорили, авторитет у Филина оказался потрясающий, йа. Так что следовало в очередной раз задуматься – почему же верховодит здесь истеричный и дерганый Кот со своими повадками маньяка, натюрлих. И начинающий наркоман. Тут Хаунд не ошибся.
Понять стоило по очень простой причине: скоро Хаунду придется столкнуться с ним лицом к лицу. Если что-то пойдет не так, йа. Если выгорит намечающийся план, то Кот помрет, как и положено, с ножом и дыркой от пули в спине. Так что…
Так что, либо с Котом такое случается недавно, из-за дури, и напарники, а они точно давно сработавшиеся, пока это терпят из-за незаурядных лидерских качеств. Либо есть подвох, и он кроется в связях вожака. Это только с виду кажется, что дело идущих по Дороге лихое и простое. Навьючился и пошел, пришел, продал, взял что-то с собой и отправился восвояси. Так пусть дураки, думкопф, считают. Хаунд-то давно заметил не самые приятные, но вполне себе логичные вещи.
Мир вокруг менялся. Менялся стремительно, ломая тошнотворный сон, куда его погрузила Война. Его возвращали назад, разворачивая лицом к людям и привычному, пусть и подзабытому.
Два с половиной года назад, когда рухнул Рубеж, Самара ждала нашествия всех вокруг. Посты и укрепления стояли на всех развязках, а на окраинах выставляли секреты с дозорами. Только вот силы, способной поглотить остатки города, в округе не оказалось. Нашлись разномастные анклавы, промышляющие кто чем, сильные и слабые, нужные и бесполезные. И в конце концов, большие дяди с тетями сели за стол переговоров. Порешали, узаконили, договорились о многом, поделив сферы влияния и саму землю области. Ну, не считая рейдеров вокруг бывшего миллионника. И мутантов на выселках. Но это уж как водится.
Дорога между Самарой и Бугурусланом тоже перестала быть совсем дикой. Наполовину ее контролировал Кинель, вторую часть, пусть и несколько жадно-глупо, пытался прибрать город Похвистнево. Там вроде как ребятки жили схожие с железнодорожниками, совсем не дураки, пусть и не такие крутые.
Слышал Хаунд и о странном нападении каких-то крутых спецов на Кротовку, светившую ему завтра. Как раз два года назад, такой же осенью, отряд суровых и деревянных по самое не балуй военных со стороны Оренбуржья взял станцию себе. Потом пришли еще такие же, но не настолько крутые. Их-то Кинель и выбил, вернув себе станцию и установив на лакомом куске железки дополнительные посты с гарнизоном.
Там, где все поделено, всегда отыщутся любители нагреться на чужом. Караванщики, как не ходи они только им известными тропами, все равно попадаются. Рано или поздно, но находят всех. Здесь же не тайга, не ледяные северные торосы, не горы. Раз так, то дело, скорее всего, именно в таком случае.
Кот у караванщиков как мандат для прохода повсюду. А уж почему так вышло – дело другое.
– Э, жрите быстрее и за дровами, – Костя, отдав посуду тому же пацаненку, что и Филин, встал, – мне вас уговаривать, что ли, нужно?
Топоры и двуручная пила лежали у поленницы. Законы дороги люди, покупавшие других людей, блюли строго. Спалил кем-то приготовленное топливо? Изволь оставить после себя столько же. А то, мало ли, натюрлих, в следующий раз приведется оказаться без такого счастья. Зимой, в пургу и спустившуюся морозную аномалию, промерзнув до костей и лишь позванивая мудями, когда на тебя наткнутся другие ходоки.
За дровами с мужиками-рабами и Ершом ушли Кот и Костя. Вожак не пренебрегал обязанностями, когда оказывался в пути. Жаль, что не особо воспользуешься моментом. Хаунд, уже все прикинув, вполне себе разложил весьма интересный пасьянс.
Был бы тут Ерш, Пес просто попросил бы отпустить до ветру, зайдя за угол заправки. Наверняка оказался бы не один, и тут бы смог добраться до Большого, а там, глядишь, уделал бы его одной рукой, взяв неожиданностью. Но оставался Сипа, и тут помог бы только Ерш. На Анну рассчитывать не выходило, та «спеклась».
Кровища, сейчас затираемая одной из безымянных девок, сломала умную и сильную вроде бы бабу сразу. Жестокостью и звериной яростью Кота, резавшего вора у всех на глазах. Хаунд уже тогда это понял, следя за лицом и глазами Анны. Понимать ее ему не хотелось. Испугалась до усрачки, пробрало до трясущегося от страха позвоночника? Да и ладно, она ему никто, не утешать же теперь.
Досадно, все верно. Почему-то казалось, что та ему сможет помочь. Отвлечь чем-то в нужный момент сторожа, если не попытаться прибить. Погибла бы? Наверняка, но в таких делах без смертей никак.
А теперь – все, абзац, натюрлих. Сидит, смотрит перед собой, что-то там шепчет. Молится, наверное. Или чего еще такое же, если не свихнулась от увиденного.
– Сипа! – Большой, вернувшийся следить за ходоками, свободными и не совсем, кашлянул. – Поел – проследи, чтобы все отлили и потом разобрались спать правильно.
Вот он тебе и шанс, сам прыгающий в руки… Хаунд скрипнул зубами и уставился в пол. Ничего, он подождет следующего. А пока… займется собой. От нужды и до руки, давно требующей новой перевязки. Умыться бы еще не помешало.
«Правильно» укладываться оказалось вполне понятным порядком, когда ходоки укладывались «вальтом», ноги у головы соседа и наоборот. Таким макаром, если вдруг все разом решатся на бунт, не особо выйдет всем да разом вскочить и броситься. Кому развернутся, кому отпихнуть чей-то говнодав с руки. В аккурат для одной хорошей очереди.
Ерш и остальные вернулись нескоро, злые и мокрые с ног до головы. Притащили пару больших спиленных деревьев и кучу хвороста. Пилить выпало по очереди двойняшкам и оставшимся в живых вольным. Те матюгались, но не спорили, взвизгивая пилой и пинками откатывая кругляши под колун того же Ерша.
Так и вышло, что жрать ему остался совсем остывший бурый кисель с остатками сала.
– Ну и говно, – сплюнул он, проглотив ложку, – от одного вкуса сдохнуть можно.
– Ешь. – Хаунд прислонив голову к неполному рюкзаку, сам мотал бинт на руку.
Пальцы подживали. Как он не нюхал, поднося пеньки к носу, ничего плохого не учуял. Гнили не было, метод той доброй лекарки помог. Странное оказалось дело – смотреть на руку, вроде как свою и, одновременно, кажущуюся чужой. Шевелил обрубками, совсем крошечным мизинца и где-то полсантиметром оставшегося от безымянного.
Да и смотрел только правым глазом. Левый, выпутанный из насквозь промокшей повязки, затек полностью. И вот он-то Хаунду не нравился. Хорошо, Коту не довелось поймать на себе взгляд Пса, несколько раз провожавший его совершенно недвусмысленно.
Хотя караванный вожак как чувствовал, останавливался и явно осматривал свое стадо, искал в нем источник ненависти, которая цепкой паутиной разрасталась вокруг. Натюрлих, было в нем что-то от настоящего кота, владеющего шестым, седьмым и еще какими-то чувствами. Пялься в рыжую от сполохов полутьму, ищи, не найдешь. Вообще, Кот совершил много ошибок за последние двое суток. Но главная, купленная на невольничьем рынке, сейчас любовалась искалеченной конечностью и старалась не отсвечивать.
За ошибки всегда приходит расплата. Ему, Коту, его собственная не понравится.
Ерш принялся заматывать голову Хаунда. А тот слушал, ведь как все лягут спать, то больно не поговоришь. Тем более скоро должны будут будить Филина, а этому караванщику Хаунд совершенно не доверял. Больно уж серьезен, чуток и насторожен.
– Они хотят с рассветом идти в Кротовку.
Хаунд хмыкнул. Это и так понятно.
– Там мост через реку. Можем спрыгнуть.
– Глупо. – Хаунд пока не видел вариантов. Кроме следующего ночлега, когда усталость появится не только у ходоков с грузом. Ну или на третий день. Третий ему не нравился, слишком долго придется идти назад, в Отрадный. Да еще и с погоней за плечами, натюрлих.
– Туман стоять будет. Уйдем.
Хаунд не ответил. Туман стоять будет, йа…
– Сипа, встань сюда. – Большой, передав пулемет напарнику, скользнул на улицу.
– Так чего тебе тут не нравилось, Кот? – Костя, устраивающий ночлег, посмотрел на вожака.
– Не знаю, – тот дернул плечами, – не нравится что-то и все.
Ерш ухмыльнулся, еле слышно прошептал:
– Перебздел, видно, слышишь?
Хаунд толкнул, заставляя замолчать. Перебздел? Или сам Кот тоже не совсем человек, и может чуять что-то? Причем это «что-то» сам Хаунд вдруг ощутил тоже. А как еще, когда «чего-то» точно много, оно на конях и запах все ближе, перебивая даже дождь?
Интересно другое, йа. Интересно ближайшее будущее и что там их ждет. Лошадиный пот, человеческий, выделанные кожи у не меньше, чем с два-три десятка людей, да и… и сталь с порохом у каждого. Недавно использованные, чищенные на скорую руку стволы и еще, едва уловимо, сталь, хлебнувшая много крови.
– Ты чего? – шепнул неугомонный Ерш.
Хаунд не успел ответить. Никто ничего не успел, когда в полуоткрытую дверь, приставив ствол к башке снова зазевавшегося Сипы, постучали. И, издевательски вежливо, с совершенно наглой силой в голосе, поинтересовались:
– Сами выйдете наружу по одному и без стволов, аль нам к вам гранат кинуть?

Дорога ярости 7 
Автожиры появились в городе недавно. Прилетали на бывшую Барбошину поляну, огромный пустырь на Ново-Садовой с развалинами храма и памятником каким-то Кириллу с Мефодием, и кругами из трамвайных рельсов для развязки тяжелых стальных гусениц. Туда автожиры и прибывали, садились, торговали всяким нужным механическим барахлом и приборами. Делали их в Курумоче летуны и механы из всяких нестандартных комплектов запасных частей, оставшихся от разнокалиберных арендаторов-перевозчиков. Аэропорт-то, незадолго до Войны, готовили сделать хабом, навезли разно-нужного, да и сам в себе он прятал, видно, немало.
Вот и наделали, сколько смогли, странноватых леталок, с крыльями, неубирающимися шасси, хвостовым оперением и вертолетным, по сути, винтом. И одна такая хреновина, отчаянно пыхтя далеко не новым движком, сейчас кралась к Зубу по небу.
Дым от «медведя» Борова привлек. Зуб выдохнул, складывая и убирая трубу. Дым, точно, наблюдатели там, все такое, вот и выслали проведать – что и как. Стоит опасаться? Точно стоит, он же один. А летунам, после полугодичной давности схватки на площади Славы, доверять не приходилось. Машина на ходу, лакомый кусок.
Дверь скрипнула, спрятав ездока внутрь ставшей почти родной «ласточки». Хрен с вами, повелители воздуха, погоняем, если что. Ну а нет, так Зуб не расстроится. Не с чего.
Девятка фыркнула, заводясь. С места пошла мягко, как по маслу, покатилась вперед. Ни разу такого с Зубом не случалось, никогда. И особо дальше не хотелось повторения всех этих гонок с пострелушками. Жизнь и здоровье куда дороже, особенно после сгорающего бункера и оставленных за спиной Кулибина с Эдди, не пойми где обретающегося Хаунда и сестры. Эх, сестренка, как же так, а?!
«Ласточка» шла ровно, набирая скорость на неплохом участке. В узком куске лобовухи, спрятанном за сталью снаружи и сеткой изнутри, справа показалась башня. Самая настоящая кирпичная башня, о ней как-то рассказывал Кулибин, рассуждавший – выжила ли придорожная постройка, либо нет? Выжила, да еще обросла подобием стены, блокпоста и рогатки, тяжелой стальной трубы, лежавшей на вмурованном швеллере метрах в полста перед Зубом. Вот где дерьмо-то!
Рогатки с блокпостами сами-то по себе не вырастают. А ведь не слышал Зуб про партизан у Новосемейкино, не было их тут. Сука!
По обочине обитатели башни вырыли нехилые рвы, вбив в них всякий стальной хлам вперемежку с обычными заостренными кольями. Ну, все правильно, не объехать, только останавливаться. Из-за умершего и чадящего «медведя» башня была невидна, потому никто к нему и не набежал, сидели и ждали – когда сам доберется. И что теперь делать? Назад? А куда, если там все равно уже собираются Братья, злые как черти из-за гибели товарищей?
Засада… Впереди, за мешками с песком и в бойницах башни, когда-то бывшей просто украшением для придорожного кафе, неизвестные «таможенники». Позади неизвестно чего желающий автожир летунов. Отлично…
Позади рыкнуло, басовито и вызывающе. Зуб, сглотнув, посмотрел в зеркало.
«Медведь» Воронов, тот самый «фред-фрейтлайнер», догнал его. Не отпустил, вцепился в след и почти настиг. Маневра на трассе хрен, вот и разгонялся, идя на таран. Не было печали, как говорится. Стоп… а кто у нас там за рулем?
Михан, вот кто. Он Зуба всегда терпеть не мог, и сейчас явно наслаждался. Размазать бабского прихвостня, столько лет за юбкой сестры прятавшегося, а потом сбежавшего к волосатому ублюдку, укоковшему Чифа… Так и есть. Но факт в другом.
Михан – тупой мудак. И головой, в основном, жрет, блюет, матюгается и бухает.
И это есть хорошо.
Зуб поддал, но не торопясь. Повилял вправо-влево, газанул, чтобы с копотью, приманивая и типа трусливо убегая. План появился. Тупой и, процентов на семьдесят, если не больше, смертельный. Только деваться ему некуда, действовать пора.
«Медведь» нагонял, разогнавшись почти до своего предела. Давай, братишка, притопи еще… Зуб скалился в зеркало. Поднажми, Михан, прижми меня, ушлепка, раскатай кишки своей махиной, жми!
Михан не подвел, жал, как в последний раз. Огромная стальная торпеда летела вперед и плевать им всем хотелось на башню со стволами и рогатку. Обломятся, ублюдки, здесь Вороны хозяева. Не верите? Посмотрите на шесты с черепами и красными охвостьями. На то и расчет.
Таран-отбойник разрезал воздух метрах в пяти от бампера «ласточки». Рогатка вырастала впереди, а ее хозяева, не выдержав, пару раз пальнули. Вручную рубленой картечью, не иначе. Сноп искр, выбитый из переднего щита девятки, только подтвердил мысли после густого дыма.
Зуб бросил машину в разворот и выжал ручник почти у самой рогатки, вежливо пропуская «медведя» вперед. Понятно, такого фокуса от него Михан и остальные точно не ждали. Да только и он за полгода научился очень многим фишкам. Прямо как сейчас.
Металл столкнулся с металлом с лязгом, грохотом и скрежетом. Рогатку сорвало, выдрав опоры, бросило в сторону, по дороге снеся кого-то из замешкавшихся хозяев. Звонко чавкнуло и, мелькнув в воздухе, откуда-то прилетело что-то длинное, с хрустом пробив отбойник «медведя» и войдя в двигатель.
«Фред» тяжело охнул, заскрипев колесами и останавливаясь. Саму фуру, везущую расчеты и безоткатки, бросило на тягач, внутри загрохотало, глухо ударяясь о переднюю стенку. Спустя пару мгновений рвануло, разнося шаланду изнутри, раскрывая ее горячими и дымящимися лепестками.
Зуб сдал назад, бешено крутя баранку и разворачивая машину. Покатился вперед, пока никто не опомнился, впритирку с чадящей боевой колесницей. Почти проехал, когда из кабины, почти мешком, но удержавшись, вывалился Михан. Тощий, длинный, в коже с головы до ног, с татуированными руками, торчащими из рукавов теплой безрукавки. Половину лица как пожевали гнилопсы, оставшийся глаз бешено вертелся, а в руках у водилы оказался АКСУ. С него-то он и влупил очередь вокруг, нелепо качаясь и поворачиваясь, пока не услышал звук двигателя. Зуб воткнул газ до упора, рванув с места и наплевав на скрежет с правого борта. Пули ударили по щитку, закрывавшему стекло, срикошетили и…
Нос «ласточки» врезался в Михана, сломал пополам, отбрасывая вверх и назад. Колеса ощутимо проехались по нему, захрустели кости, и Зуб понесся дальше, выбираясь из ловушки, дыма сгорающего «медведя» и неизвестности впереди.
Ему повезло.
В фуру прилетела огромная стрела из арбалета совершенно диких размеров, закрепленного на станине. И его как раз сейчас перезаряжали. Крутили ручки барабана, оттягивая тетиву, сделанную из каната.
«Ласточка» проскочила мимо, угрожающе вильнув к орудию и снеся пирамиду из ящиков, защищающих его. Кто-то завопил, явно придавленный тяжелым, один деревянный прямоугольник от удара отлетел в расчет, сбив с ног человека. Тетива лопнула, хлестнув концами кренделя с еще одной стрелищей в руках.
Зуб выжал сцепление, переключаясь на последнюю, машина послушно рванула вперед, походя снеся тележку и шуганав двух заморенных лошадок у коновязи.
Мотор тихо мурчал, разгоняя девятку, но только что-то мешало порадоваться, в какой уже раз за сегодня, случившемуся. То ли позабытая мысль, то ли…
Клекот свалился с неба. Мелькнуло, просвистев сбоку и расплескалось жарким рыже-черным цветком. Автожир, чуть гудя винтами, прошел сверху, устремился вперед, начиная закладывать петлю для нового захода на цель.

Глава восьмая. Глупость, подлость и пот

Выбор всегда сложен, но порой иначе никак
Песни Койота

– Может, договоримся? – Кот злился, но вел себя паинькой.
– Посмотрим. Ты выходи давай.
Голос оказался женским. Даже вполне молодым. И лихо-задорным.
Костя что-то показывал, Кот соглашался, Хаунд выжидал. Ситуация менялась на глазах, вот так-так, йа-йа.
Дальше все пошло по порядку. Сперва вылетали стволы, потом выходили хозяева. Остальные потянулись после караванщиков. Хаунд выбрался одним из последних. Оглянулся, поразившись больше, чем рассчитывал. Нос не подвел, лошадей и стволов, направленных на заправку, хватало по уши. Человек сорок, не меньше. Дела, однако.
Женщина тут оказалась одна, уверенная и спокойная среди сорока мужиков, обвешанных оружием с ног до головы. Невысокая и крепкая, с заметно рыжими, даже в сумерках, волосами. В теплом, не по погоде, коротко-удобном кожушке, верховых брюках с кожаными шлеями и аккуратных сапожках. Это как раз не удивляло. Как и неизвестной марки револьвер справа и винтовка с каким-то хитрым прицелом, торчащая из кобуры-ольстры у седла. Удивляло другое.
У всех, и у нее тоже, крепко охваченной по сильной фигуре ремнями кавалерийской портупеи, слева висели клинки. Сабли, шашки, старые и явный новодел. Вроде – так и полагается верховым, но когда их так много, когда все носят это железо, непривычно…
Разномастная одежонка – бушлаты, куртки-кожанки, шинельки, укороченные и подшитые мехом пальто, нагольные кожухи. Головы покрыты всем подряд, от вязаных шапок, армейских старых ушанок, кожаных кепок с отворотами, собачьих малахаев, вязаного «петушка» с эмблемой «Спартака» и до натуральных разномастных папах, туркменских мохнатых вперемешку с гуцульскими колпаками и настоящими кубанками.
Дас ист фантастиш, йа.
– Гуня, проверь! – хрипловато каркнул рядом с атаманшей патлато-седой дядька с худым подвижным лицом, в бриджах, кожанке и белой папахе.
– Спасибо, Скородед, – амазонка кивнула, – ну и кто вы у нас, люди добрые?
– Караванщики. – Кот смотрел на нее угрюмо, почему-то не ожидая хорошего и как будто что-то зная.
– Не врешь? – Та прищурилась. – А вот это, надо полагать, украшения у твоих товарищей?
И ткнула нагайкой в шею девчонке-двойняшке. Прямо в ошейник.
– Это ошейник.
– Удивил… – протянула амазонка. – Знаешь, кто я?
Кот кивнул.
– И кто?
Хаунд, не удержавшись, оскалился в ухмылке. Ровно как совсем недавно у него с Котом разговор складывался. Прямо точь-в-точь, йа.
– Ты Атилла. А это твой Чертов эскадрон.
Седоватый хохотнул, каркнул ехидно и жестко. Остальные занялись чуть позже, со всех сторон.
– Прошаренный, – нагайка шлепнула по сапогу, – это хорошо. Вопросов меньше возникнет. А ты у нас…
– Кот.
– Как приятно увидеть такого известного в узких кругах человека, – атаманша Атилла почти расшаркалась, весело посматривая на вожака каравана, – словами не описать, как приятно. Ключи сам дашь или на заклепках?
Ерш, стоявший рядом с Хаундом, вздрогнул, глядя на нее пронзительно и как-то по-собачьи. Хаунд, хмыкнув, поднял руки к своему стальному ободу, обшитому кожей. Натер шею до крови, зараза, достал.
– Хрена себе… – сказал Скородед, глядя, как трещит железо, подаваясь и лопаясь.
Хаунд шваркнул ошейник в грязь, довольно повел шеей, помассировал.
– Я остальные сам сниму, хорошо? – Кот сплюнул, пряча злобу в глазах. – Вещь дорогая, хорошей работы.
– Снимай-снимай, дорогой, – лучезарно улыбнулась Атилла, – чудесно, когда всякие рабовладельцы, радостно эксплуатирующие чужие жизни, полностью понимают твои принципы. Эй, бродяги, вы знаете о наших?
Бродяги и рабы точно не знали. Стоявший почти сразу за атаманским, серым в яблоках, жеребце детина на воронке качнул рукой, расправляя черное знамя.
– Свобода или смерть! – Хаунд вкусно попробовал на языке прочитанное. И кивнул. – Мне нравится.
– Я Атилла! – Женщина вдруг как будто выпрямилась, став чуть выше. – Мы Чертов эскадрон! Никто из вас не останется в ошейнике, а вот дальше сами решайте, что делать со своей свободой. Вольному воля!
Люди загалдели, радостно, ошеломленно, испуганно и непонимающе. Караванщики, косясь на плотный строй, окруживший заправку подковой, молчали.
– Скородед, проследи, пожалуйста, чтобы всех освободили. Кот, пошли смотреть твое добро.
– Оно мое.
– Конечно, твое. Мы же не бандиты, просто так не грабим.
– Ну, пошли.
Хаунд кашлянул.
– Что? – удивилась атаманша.
– Я бы тоже зашел, сыровато. – Он поднял руку, показав перевязку, чуть окрасившуюся кровью после выпендрежа с ошейником. – Мне тетя-врач сказала стараться беречься.
– Браток, ничего не имею против, – она усмехнулась, – только не отсвечивай и не обижайся, если ребятки тебя попросят уступить местечко погреться.
Хаунд кивнул.
– Я, кстати, Пес. И я мутант.
– Надо же… – протянула Атилла. – Даже не спрашиваю, почему ты Пес, и просто поражена твоей откровенностью по поводу происхождения. Мне-то оно на хрена знать?
И пошла внутрь. Свободно, не напрягаясь, видя стоящего у входа Гуню, держащего в руках странную хреновину с деревянными ложем и прикладом. Следом двинулся Кот, когда ему в спину уперся ствол мрачного детины в черном, спокойно держащего в руке АПС.
– Не гони коней, землячок, дела у тебя пока полный швах. Не суетись, не дрожи полжопьями, аккуратнее. Я твоего брата жуть как не люблю и не такой добрый, как она.
Кот дернул лицом, краснея, бледнея и явно внутри корежа самого себя, как сам Хаунд не так давно. Дас гут, йа, зер гут! Интересно, если он ему сейчас горло вскроет, сильно расстроится героическая командирша?
– Эй, как там тебя… Пес? – скрипнул сзади дядька по имени Скородед.
– Ну?
– Ты чего эт, братишка, так зло косишься на бывшего работодателя? Никак членовредительство какое удумал?
Хаунд оскалился в ответ.
– Не стоит?
– Мы лишний раз кровь не особо любим проливать. А терки свои решайте не при нас. Ну, или так, чтобы все честно, без подлян. Усек?
– Вполне.
– Молодчина, Пес. Иди, грейся, ладошку перемотай. Так, свободные и вы трое, вместе вон со здоровым, марш помогать спасителям и укрывать лошадушек. Да, барышни, вас попрошу все же зайти внутрь, если кто захочет.
Внутрь заправки быстро набилось с десяток эскадронных, оставивших лошадок товарищам и занявшихся потрошением груза. Вскрывали вполне аккуратно, сильно не разбрасывая и пристально рассматривая все подозрительное. Сортировали, раскладывали и перебирали под тоскливым взглядом Кота, злившимся, но ничего не пытавшегося сделать.
Атаманша, заняв колоду, недавно только нагретую вожаком, смотрела в огонь, дымила длинной резной трубкой и прихлебывала что-то из фляги. Черный с АПСом стоял рядом, следя за Котом и Хаундом, усевшимся подальше и снимавшего бинт.
– Я за каждую голову честно заплатил! – не выдержав, хрипло и зло пролаял Кот. – Я…
– Сволочь ты, – процедила Атилла, вытянув ноги к очагу, – людей покупаешь, бьешь их. Ты что, паскуда, думаешь, я не рассмотрела, какое красивое лицо у блондинки? Шлепнуть бы тебя, падлу, прямо безо всякой стенки. О, сестренка, ты здесь?
Хаунд не хотел уступать Анне, вошедшей внутрь, очереди на убийство Кота. А оно, так-то, вроде бы наклевывалось.
– Здесь. – Анна шагнула к Хаунду, остановилась, зябко обхватив себя руками.
– Иди сюда, погрейся. – Атилла окуталась дымом. – Иди, говорю, не бойся. Кончились для тебя беды, не тронет никто.
– Пока не тронет.
Кот нехорошо прищурился.
– Хочешь его кокнуть? – лениво и по-кошачьи зевнула атаманша. – Вот не вру, если захочешь, так кокнешь.
– Не хочу. – Анна села на пол рядом с ней, аккуратно и как-то очень странно. Как стеклянная и боящаяся разбиться. – Совсем не хочу. Его жизнь накажет.
– Добрая? – Атилла не удивилась, лишь устало пожала плечами. – Твое дело, конечно. Что с тобой, врач нужен?
Анна пожала в ответ, качнув волосами и вздохнув. Хаунд, зубами затянув узел бинта, неожиданно втянул в нос что-то новое, идущее от нее. Что-то странно и хорошо знакомое, встречавшееся часто, но такое неожиданное здесь. Да ведь она…
– Беременная я. Что-то не то, слабость какая-то.
Атилла, кашлянув повернулась к ней. Посмотрела как на идиотку, коротко свистнула. Один из потрошивших и складывающих повернулся к ней.
– Братишка, сходи за врачом, будь добреньким. Он должен гнедого был посмотреть, Елькиного. И дай нам чего помягче присесть и теплого накинуть.
– Да.
– Ты знал, что она ребенка носит? – мягко и очень опасно поинтересовалась Атилла у Кота.
– Нет.
– Врешь, сволота?
– Не вру.
– Не знал он. – Анна благодарно пожала руку бойца, набросившего ей на плечи чье-то одеяло. Привстала, подкладывая под себя туго скрученный спальник самого Кота. – Сама поняла позавчера. Пару раз бывало, не спутаешь.
– Ладно, хотя и жаль. – Атилла развернулась к почти закончившим осмотр. – Чего у них там?
– Ткани, сахар, рыжье ломаное и в кольцах – зубодралам, видно; семена какие-то… – Высокий и тощий, в обрезанной шинели, обшитой черными лентами с черепами, почесал в затылке, сдвинув неуклюже пошитую кубанку. – Особо-то ничего и нет, командир.
– Интересно. – Атилла посмотрела на Кота. – Темнишь, братец, как пить дать.
– Почему?
Хаунд, глядя на него, втягивал воздух. Лошадиный пот перебивал все, но Кот, внешне совершенно невозмутимый, сейчас нервничал. Интересно, натюрлих.
– Вскрывайте ткань. – Атилла зло улыбнулась. – Каждую штуку, вспарывайте и разворачивайте.
– Так неправильно. – Кот засопел. – Вы мне все испортите, отсыреет, не продам.
– Ишь как заговорил, – Атилла выбила трубку, – ты еще скажи, мол, иголки швейные у тебя ухендожатся. Чего ты мне лепишь, дорогуша, ну, отсыреет, и чего? Толкнешь за милу душу, возьмут и дело с концом. Ты не забыл, как мы относимся к торговцам людьми?
– Не забыл. Доведешь как-нибудь округу, накроется ваша анархия крышкой.
– Возможно, – Атилла пожала плечами, слушая треск кожи, вспарываемой ножами, – тебе ли не все равно? Все мы сдохнем в конце концов, а там и видно будет, кто и как жил. Как ты, кровосос, людей торгующий как скот… или как мы, убийцы, мародеры и вольные люди, дающие свободу другим.
– Это да… – протянул Кот. – Свобода штука нужная и понятная. За-ради нее можно и деревню спалить, только-только отстроенную, выгрести закрома у новопоселенцев, забрать лошадей, все же ради борьбы за свободу, да?
– Ты храбрый. – Атаманша улыбнулась, поправив револьвер. – Да, надо, так реквизирую все нужное, на том свете нас Господь рассудит, кто прав, кто виноват. Новопоселенцы твои, если уж ты решил припомнить мне Богатое, в каждом дворе голов по пять порой держали, на цепи. Мы сами себя чуть с лица земли не стерли, а только-только отошли, так давай по новому кругу друг дружку ненавидеть. Вместе пахать, сеять, убирать, работать, себя не жалея, спину ломать почти весь год, бедовать в зиму и держать на цепи в сарае. Возлюби ближнего своего явно не о нас, да?
– Я не особо грамотный, – заворчал Кот, – но вроде как странновато называться Чертовым эскадроном, исповедовать анархию и, одновременно, в Господа Бога Саваофа верить, сидящего на облачке, не?
– Одно другому не мешает. Чертов эскадрон знают отсюда и до Белебея, от Азнакаева и почти до Орска. Знают и боятся, мы же черти, чуть что – сабли вон, руби в песи, трое с боку, ваших нет. Работает, давно проверили, скажи кому – кто мы такие, сами готовы всем поделиться.
Анархисты мы бессистемные, ты уж не обессудь, живем, как дышим, и правила наши очень простые. Если все люди от природы своей свободные, то как запретить любому в Бога веровать? А в заповедях, братец, плохое отыскать можно с большим трудом. Да и нужно ли, если по правде человеческой жить? Ты бы сам по ней жил, совесть слушал, сейчас бы тут так не стоял. Верно говорю?
Хаунд, откинувшись к стене, даже закрыл глаза. Внутри большого модуля, прятавшего когда-то магазин, офис и даже туалеты с душем, сейчас же просто пустого и со снесенными перегородками, заметно теплело. Спать хотелось неимоверно, хотя бы с час, натюрлих. Навскидку было часов так девять, стемнело же не раньше половины восьмого. А треп этих двоих убаюкивал. Но пропускать спор, совершенно абсурдный и неожиданный, не стоило. Информации в нем оказалось на пять-шесть встреч с некоторыми информаторами со Смышляевки.
География мира стремительно расширилась, на глазах превратив куцую Самарщину в вольно раскинувшееся Поволжье и даже Приуралье. Орск – почти Казахстан, и там люди живые. Азнакаево, если правильно помнил потрепанный атлас автомобильных дорог, Татарстан. Если эскадрон туда на своих добирается, то там явно неплохо. Лошадки-то у странной банды сплошь не любящие есть мясо. Таких вроде как все больше, но в одном месте собрать – труда стоит. Да и эскадрон, это ж не меньше полсотни человек, а больше. В два с небольшим раза, вроде как. Ну или типа того, йа.
– По заповедям? – Кот жестко усмехнулся. – Да…
Внутрь зашли трое. Давешний отправленный боец, седовато-патлатый ехидный Скородед и еще один тип, тоже немолодой и пухлый дядька в очках. Наверное, врач. Говорить не пришлось, просто атаманша и очкастый переглянулись, покивали-помотали головами и дальше началось обычно-лечебное: пульс, тихие расспросы, негодование, советы и так далее.
– Нашли чего, орлы? – поинтересовался Скородед. – Аль тут все честно, как в кредитном договоре без мелких буковок?
Орлы хохотнули и продолжили второй заход на потрошение поклажи.
– Лошадей в лесу устроили. Дождь кончился. – Скородед подкатил себе колоду, сел. – А у вас тут чего?
– Общаемся, рассуждаем и философствуем, совет в Филях и диспут, как на кафедре изучения наследия Канта. – Атилла повернулась к врачу. – Как?
– Все хорошо. Несколько недель, усталость, вот и чувствует себя хорошо.
– Возьмем с собой, чего делать…
– Может, в селе оставим? – Скородед пожал плечами. – Куда нам ее с собой таскать?
– Опа!
Обернулись все, а Хаунд, заклевавший носом до дремы, трепыхнулся и покосился на одного из бойцов.
– Зырьте, братцы, чо нашел.
Стеклянный бутылек с чем-то темным. Еще один и…
– Пять штук. – Боец рассматривал найденное и недоуменно корчил рожу. – И чо?
– Вот так так, да… Котик? – довольно вздохнула Атилла. – Твое добро?
Кот ощерился.
– Интересные дела творятся. – Скородед взял склянку, попробовал рассмотреть на свет. – Йод, что ли?
– Йод в ткань не зашивают, – врач забрал у него пузырек, – вон туда отойду и посмотрю.
– Сам не скажешь, что и к чему? – Атилла смотрела на Кота в упор. А Хаунд, окончательно проснувшись, порадовался своим догадкам.
– Синтетик. – Кот сплюнул. – Во вьюках еще двадцать пузырьков. Сколько в дозах – не знаю.
– Однако, серьезно. – Скородед сморкнулся, вытер пальцы о ближайший рюкзак. – Ты у нас, получается, наркодилер.
– Откуда? – Голос атаманши поменялся, стал опасным и жестким.
– Из города, – проворчал Хаунд, – у нас эта зараза сильно пошла в последнее время. Кроме Прогресса – везде банчат. Где варят и из чего – никто не знает. Только от нее жидкой прока никакого, слышал, что ищут крахмал, пропитывают и делают типа сосачек.
– Мир ебнулся, – Атилла покачала головой, – полностью и неотвратимо. Только с колен вставать начали, и наркота тут же пошла. Нет бы бухать просто, это еще ладно, но наркота?!
– Готовься, караванщик. – Черный с АПСом довольно оскалился. – Болтаться тебе на суку скоро, пугалом работать.
– Хрена се у вас свобода с волей, – Кот усмехнулся жестко и цинично, – каждый волен сам выбирать, вольному – воля, да? А на деле? Какая вам разница, кто и чем травиться выбирает? Вам в степи рысачить, воевать да драться, грабить и гулять, никто же не спорит. А если кому так проще? Если вся эта дрянь вокруг заманала до блевашей, если больше никак, куда не ткнись, всюду край, а?
– Ты его послушай, какой, мать его, ценитель тяжести жизни и прямо философ… – протянул Скородед. – Доктор едет-едет сквозь снежную равнину, порошок целебный людям он везет… Самый обычный барыга, а светлых мыслей на собрание сочинений, блядь.
Атилла стукнула ножнами по полу. Все замолчали.
– За наркоту мы убиваем. Просто и без ухищрений. Это яд.
– Подтверждаю. – Врач подошел от очага. – Тут, конечно, анализ стоило бы провести, но даже мне ясно – голимая наркота. Сделана в городе, все верно, там вполне можно сделать хорошую варочную, отыскать нужные реактивы и добавки. Редкостная дрянь, сдается мне, друзья.
– Ну, – черный ухмыльнулся еще довольнее, – все ясно. Шлепнуть, на ломти покромсать или чего хуже, командир?
– Не надо. – Кот сплюнул. – Не хотел сюда идти, как жопой чуял, случится что… Отпустите меня с братвой, отдайте наркоту, должен буду. Ты про меня знаешь, слов на ветер не бросаю. Да и ты, Атилла, тоже. Договоримся?
– Я тебе сейчас галстук сделаю, – хмыкнул черный, – специально для переговоров. Жалко, не пеньковый, а из синтетики. Но все равно будешь хорошо смотреться, гнида. Командир?
Атилла молчала. Смотрела на Кота и молчала. Ответила лишь минуты через полторы.
– Доктор, забери женщину и выйди. Бойцы, все на выход. Зуфар, ты с Гуней сторожи, троих вокруг здания, чтобы ни одна душа. Эй, Пес?!
– Да?! – Хаунд уже встал и повернулся выходить.
– Останься. И подойди.
– Ты чего? – Черный Зуфар непонимающе уставился.
– Делай, что говорю. – Она смотрела на Кота почти с ненавистью. – Иди, Зуфар, выполняй! Не береди душу, без тебя тошно!
Зуфар открыл рот, закрыл, снова попытался что-то сказать и замолчал. Ровно как рыба – пошлепал губами и уперся наружу. Вот такие дела, йа.
– Пес!
– Да?
– Ты сейчас человек свободный, делаешь что хочешь, волен, как ветер в поле. Хочешь уйти назад не с пустыми руками?
Хаунд кивнул. Он назад не собирался, но даже вперед было идти куда сподручнее не пустому. А предложение у нее явно заключается не в сборе грибов в лесу вокруг заправки. Только ему-то к такому не привыкать.
– Отпустить, говоришь? – Атилла смотрела на Кота.
– Да. – Тот уже явно прикидывал все возможные варианты и ни одному бы Хаунд не поверил. – Договоримся.
– Попробуем.
– Ты уверена? – Скородед покосился на нее. – Зачем он нам?
– Как открывашка.
– Чего? – удивился Кот. Остальные удивились не меньше.
– Без него не справимся, что ли?! – Скородед, рассматривая Кота, морщился. – Ну…
– Я ребят класть не хочу. Они мне дороже каких-то там торчков. Тех не переделаешь, а наших просто так не найдешь.
– Вольным воля, ошейники долой, свобода или смерть… – Кот ухмыльнулся. – Сколько пафоса, а суть одна – грабеж.
– Ты рот-то бы прикрыл, дурачок, – посоветовал Скородед, – мне тебя развалить, от плеча до яиц, что в кустики сходить.
– Ну да, – Кот кивнул, – так и есть.
– Вот и прикрой хлебальник-то, пока есть чем хлебать. А то, когда мать-атаманша отвернется, кто-нибудь тебя случайно с винтаря хлопнет, и вся недолга.
Хаунд, слушая пока непонятное, кое-что все же заподозрил. И, натюрлих, свое участие в этом ему нравилось уже не так сильно, как раньше.
– Смотри, героический ломатель железа переменился в лице, – Скородед усмехнулся, – никак чего-то понял этот странноватый тип. Верно грю, браток?
– Вы Кротовку взять хотите. – Хаунд кивнул. – Потому и эскадрон ваш не полный. Сколько еще, два группы тоже ныкается вокруг станции?
– Прямо везет нам на философов и стратегов сегодня, – Атилла набила трубку, – взял и раскусил. Дальше сам чего расскажешь, поразив нас глубиной интеллекта?
– Не, я лучше послушаю.
– Да не скромничай, красавец, делись, заинтересовавшуюся женщину нельзя оставлять в неведении, оно расстраивает. Знаешь, какая я неприятная становлюсь, коли печалюсь?
– Красивой и немного сентиментальной?
– Подхалим.
– Я б сказал иначе, – Скородед почесал щетинистую щеку. – Ты чем в городе занимался, Пес? Мы люди не местные, интересно, что и как у вас устроено.
– Торговал. В основном – головами.
– Если бы сказал, что скобяным товаром или, положим, дровами, пришлось бы шлепнуть. – Атилла затянулась. – Не люблю вранье. Ну, не тяни, Пес, рассказывай мысли.
– Я тут не был ни разу. – Хаунд подумал и добавил: – Не вру, не был. Но карту помню. Отсюда в село можно попасть по двум мостам или перейдя речушку. Как ее…
– Кутулук, – подсказал Скородед. – И она сейчас не особо и речушка. Дожди в той стороне, где водохранилище бывшее, три дня идут. Там с головой накроет, если что. Нас накрыло. Автомобильному мосту хана, рухнул он.
– Тем более понятно. Остается железнодорожный. Самое важное – именно станция, чего там – не знаю, но слобода вокруг нее вам точно ни к чему. Значит, идти вы хотите через железнодорожный мост. А он, надо полагать, очень сильно охраняется.
– Я б сказал, – Скородед улыбнулся, – даже не сильно. Я б сказал – пиздец как.
– Вы пускаете как бы караван и в нем как бы караванщиков. Утром снова будет дождь, если льет третьи сутки. И Кота выставить ведущим, все же знакомый, глядишь получится. Зачем нужен я? Откатить тяжелую хрень, запуская кавалерию?
– Каков умник. – Атилла кивнула. – Верно. Именно тяжелую, потому как совсем тяжелую сдвинет только локомотив. Но утром ее не будет, если выйдем с рассветом. Завтра в Кинель должен отойти состав, что вас, скорее всего, привез в Георгиевку. Потому и откатят подвижную защиту, а поперек рельс поставят… шлагбаум.
– Из столба?
– Из него самого. Один не справишься, с тобой будет еще Зуфар и Гоча, втроем сможете. На все про все полминуты, ракета и мы внутри. Там будет идти погрузка, солдаты окажутся на улице, а от шашки и коня больно не убежишь.
– Какие вы уверенные в себе, – фыркнул Кот. – А с чего ты взяла, что мне оно надо?
– Ну… – Атилла посмотрела на него спокойно и выжидательно. – Тебе оно надо не меньше, чем тем, кому ты везешь эту дрянь. Давно же не глотал, не жевал или что ты там делаешь с ней? За дуру-то не считай, типа как живет в степи, лопухами зад подтирает и ни хрена цивилизации не знает. Видела, знаю, жду, когда тебя корежить начнет. Запас-то у тебя с собой, ясное дело… был. Подсумки-то все у моих ребят, там твои конфетки. Хочешь?
– Пока не особо. – Кот начал закипать.
– А я терпеливая, подожду. Товар твой у нас останется, братва караванная тоже. Глядишь, кто-то еще захочет дальше идти. Вольных ты же нанимал, как понимаю? Так что в накладе не останешься, братишечка.
– Стерва.
– Даже хуже. Я очень злая сука. Очень не люблю таких, как ты. Вот и все.
– Думаешь, не понимаю, откуда ноги растут? – Кот оскалился. – Тоже мне, лапшу на уши вешать мастера – вольному воля, свобода или смерть, ага…
– Ты подумай, прежде чем дальше говорить. – Револьвер в ее руке оказался очень быстро. – Я же могу и еще кого-то попросить помочь. А без тебя расклад, после ходки, будет чуть больше. Вы ж мать родную продадите, если дорого дать.
– Я согласен. – Кот кивнул. – Когда выходим?
– Вот потому и не нужно мозг себе дрянью травить… – Атилла усмехнулась. – Говорила же, с рассветом там быть должны. Сотник, сходи с ним к его вещам, пусть возьмет да пожует. На хрена он нам нужен не в себе? Только одну штуку, не больше.
И уставилась на Хаунда.
Скородед, понимающе покосившись на обоих, встал.
– Через десять минут народ вернется, хватит жопы морозить, не лето на дворе.
Хаунд ждал, пока останется один на один. Неспроста, понятно. Интересно, йа, все интереснее и интереснее.
– Я знаю, кто ты такой. – Атилла пошлепала по колоде, стоящей рядом. – Садись… Хаунд. Потрепали тебя?
– Потрепали. Врач глаз сможет посмотреть?
– Да. У тебя свой интерес здесь или ты так отдыхаешь душой, надевая ошейник?
– Интерес. Но тебе спасибо, помогла решить вопрос.
– Спасибо в карман не положишь. Долг, правда, отдашь уже утром, если поможешь и мы справимся. Ну, или если не справимся, то тоже отдашь.
– Хорошо. Ты же тоже не просто так решила взять себе станцию и сейчас со мной говоришь. Зачем вам, конным, станция, где собирают, перекачивают и даже, наверное, перерабатывают горючее? Кот впрямь нарк, только нарк не задал бы вопрос о составе. Солдаты на платформах – то ладно, как ты собираешься справляться с экипажем поезда за броней? Откуда ты вообще так уверена в погрузке и суматохе? А если ошиблась?
Атилла качнула головой.
– Откуда знаю – дело мое. Броня? Не лучше, чем на танках до Войны, верно?
– Да.
– Для такой у меня с собой есть ковырялки. Зачем? Патроны, лошади, консервы, еще немного того-другого. Меня наняли, как наняли тебя. Взять и удержать. А дальше…
– А дальше ты думаешь – как тебе поступить. И мне ты тоже хочешь сделать какое-то предложение. – Хаунд оскалился. В огне очага, с одним глазом, грязный и взъерошенный, он казался каким-то чудовищем, демоном или бесом, если не настоящим чертом, сидящим в сумасшедшее время с сумасшедше-странно-храброй женщиной. С одной такой он уже был знаком.
– Думаю. Вольному воля, но с одними саблями пока не навоюешь. А людей, желающих жить по нашей правде, довольно. Только их защищать нужно, а для этого многое требуется. У нас, в степях и у Оренбурга, сила одна – Орден.
Хаунд прищурился, что-то припоминая.
– Они отбили станцию два года назад?
Атилла кивнула.
– И ты хочешь освободиться от них, найти себе партнера для твоей вольницы?
Опять кивок.
– Считаешь, мы с тобой поладим?
– Да. Ты зверь, но только и я не принцесса из сказки, а ребята мои вообще хищники еще те. Ты не смотри, что врач, с беременной возимся, туда-сюда. Если нужно – мало кого найдешь таких же страшных, они же почти все на голову больные и если бой – на смерть идут да не сворачивают. Когда знают за что.
– А ты сама это точно знаешь?
– Не знала бы, не сидела бы с тобой, здесь и сейчас. Ну, будем договариваться? Ты же свой интерес выполнишь, назад вернешься, чую. Такие только так и могут, а ты вообще счастливчик, у тебя запас удачи на нескольких.
Хаунд показал ей перевязанную руку и ткнул в голову.
– Ну, – Атилла пожала плечами, – пальцы у тебя не все оттяпали, второй глаз есть, да еще правый. Чего ты тут кобенишься и не хочешь признавать себя крутым перцем?
Хаунд усмехнулся. Ну, гут, крутой перец так крутой перец.
И протянул ей руку. Атилла пожала в ответ.

Дорога ярости 8 
«Ласточка» петляла по серо-мертвой полосе. Из стороны в сторону, ускоряясь и сбрасывая ход, снова начиная вилять, то порская вправо, то круто заваливаясь влево. Зуб, притянутый ремнями, иногда стукался головой о стекло, матерился, но продолжал хитрить.
Автожир не отставал, приклеившись сразу после оставленного Новосемейкино. Барражировал, проносясь сверху, клевал очередями, но пока не справлялся. Напалм, скорее всего из бензина, керосина и рубленого пластика в бутылках с фитилями, стрелок пока экономил. Шваркнул три штуки в начале и пока не рисковал.
Воздушная напасть, неудачно пролетев мимо будто вросшей девятки, опять ушла вперед. Плохо, скорость небольшая, возвращается быстро, да все, сволочь, норовит зайти в лоб и продырявить защитный щиток.
Зуб заложил новый вираж, змейкой пройдя метров пятьдесят, не меньше. Черная рокочущая тень зашла в лоб, прошла, мелькнув падающим снарядом. Взрыв ударил раньше времени, полыхнув ярким цветком в середине полета. Кипящая жидкая смерть расплескалась, и несколько капель, жирно чадя, упали на капот и задымили. Зуб гнал дальше.
Он узнал автожир, понял, кто в нем.
Ало-белая стрекоза, не имеющая подвесок на крыльях, принадлежала Мурашу, невысокому чернявому хуеплету, строившему из себя важного человека. Форса в нем хватило бы на двух Псов, захоти Хаунд выеживаться. Понтов до хрена, толку почти ноль. Торговал мелочишкой, и как обзаводился патронами или чем ходовым, так сразу бегал к самым дешевым шлюхам на Поляне.
Товарищем у него ходил Кутрапан, странный чел, выполнявший обязанности носильщика как грузов, так и тела пилота, когда тот хрюкал в зюзю с грибами, стрелка и немного механа. Лучше всего, судя по всему, у Кутрапана получалось просто пинать балду. Потому как автожир в случае поломки делал сам Мураш, грузы Кутрапан нанимал таскать туповатых амбалов-грузчика со стихийного рынка, а из выпущенных по Зубу пуль в цель не попала ни одна.
Но пока лучше ему от этого не стало. Пока паскуды болтались над ним, трассой, и опасность свою не теряли. А чего прицепились? Так из-за хабара, что можно взять с машины Зуба. Тем более даже таким дебилам вполне легко сложить дважды два в виде атаковавшего девятку «медведя», чтобы понять – он уже не Ворон, он вне закона и никто мстить не станет. Может, и доплатят, если возьмут живыми. Вот такая вот херовина выстраивалась, если подумать логически.
Вправо, влево, повторить, снова то же самое, маневр простой, но не монотонно-бесконечный, иначе попадется. «Ласточка» виляла по трассе М-5, выписывая замысловатые кривые, похожие на сопли у сонно-тормознутых от кайфа нарков. После этого чертова дня машина Зубу не просто нравилась. Он в нее влюбился, куда как больше, чем в «гончую» Девил в свое время.
Девятка неслась, тормозила, поддавала в ответ на требовательное движение педалей, слушалась руля, как сам Зуб не так давно Кулибина. Не девочка, а подарок, лучший за всю короткую жизнь Зуба. И самое главное, подарок, полностью исследованный его собственными пальцами, как и настаивал калека-механик.
«Твоя тачка?» – Кулибин хмурился и выставлял вверх указательный палец, делясь мудростью с опытом. – «Вот и веди себя с ней, как со своей женщиной. Ты ж ее чужому не дашь обслуживать?»
А то. Все правда, так и есть. И еще «ласточка» его оружие. Значит, Кулибин опять оказывался прав со всех сторон. Известно же, оружие, как баба, любит ласку, чистку и смазку. Все верно.
Потому своими-то руками всю и пролез, прошарил, прощупал и все такое. Ни с одной девкой знакомой такого не случалось, если уж честно. Вот с машиной – да, тут получилась полная взаимность. Угу.
Девятку вдруг повело, прямо по тонкой гладкой пленке, вдруг возникшей на асфальте. Бросило в сторону, закрутило, занесло влево. Вращение все нарастало, машина не справлялась. Руля слушаться сейчас «ласточка» не желала. Или не могла, что скорее всего. Ее просто несло и не останавливало на хрен пойми откуда взявшейся льдистой херовине, полностью накрывшей дорогу.
Зуб вцепился в руль, чтобы не удариться о дверку или крышу, уперся ногами в пол, стараясь удержаться. Перед глазами крутился калейдоскоп черно-серых внутренностей девятки, не давая ничего видеть снаружи. Один плюс – пока по девятке точно никто не сможет попасть, даже если вместо Кутрапана посадить пулеметчика. Настоящего пулеметчика.
Машина, на ходу, после Войны и в Беду… что это?
Это сокровище. Это друг. Это незаменимое нечто.
Зуб влюбился в «ласточку» сразу. Бесповоротно. И сегодня полностью почувствовал ее, в первый раз поняв, что говорила сестра. Теперь уяснил.
Девятку рейдер, пусть уже бывший, ощущал каждым, сука, нервом собственного тела. Весь вроде бы громоздкий и надежный организм из стали, резины, пластика и чего-то еще. И очень хотел сберечь не только свои жизнь со здоровьем, но и ее. Сейчас, не сумев даже просто глотнуть воздуха, потихоньку зверея от накатившей мути и желания блевануть, пытался найти выход. Рыскал глазами в амбразуры дверок и лобового стекла, старался зацепиться и не упустить момента.
Чудо случилось одновременно с наконец увиденным. Метрах в пяти-семи впереди мелькнула обочина со съездом на какой-то большой плоский и ровный блин. А покрышки вдруг шумно скрипнули, зацепившись за асфальт. На решение времени не было. На действие – пара секунд.
Руль в ту сторону, газ в пол, зубы крепче сжать, дождаться шороха, вывернуть, видя бывшую стоянку для грузовиков с заваленной фурой, набитой какими-то сгнившими тюками, ручник на себя, руль в другую сторону, сжаться…
Девятка дрифтанула, заскрипела всем телом, вкусно завоняла паленой резиной, хрустко впечаталась в цель и мягко вздрогнула, замерев. Зуб выдохнул, покосился на закрепленный ПКТ, хитрым макаром сопряженный со специальной дополнительной педалью, вдохнул и подхватил второй экземпляр ручного стрелкового из имеющихся в наличии.
Чертов штуцер, сделанный Кулибиным из ствола карабина «тигр», барабана револьвера Нагана, ложа оубитой «мурки» и ее же приклада. Чертова смесь бульдога с носорогом, пришедшая на ум Кулибину не иначе как во время редкого трехдневного запоя.
Старик месяца полтора назад заперся у себя в мастерской, скрежетал, грохотал, сверлил, скрипел и издавал прочие непотребно-слесарные звуки. Выбравшись же, как обычно свежий, розовый и даже выбритый, как ни в чем не бывало обозвал Зуба оглоедом, троглодитом и неумехо-рукожопом. И, видно в качестве извинения, торжественно, сияя всем собой и просто пыша гордостью, вручил Зубу это вот чудовище.
Да-а-а… Зуб, скрипнул зубами, вспоминая. Что имеешь не хранишь, потерявши – плачешь. Сука… даже эту поговорку вбил ему в голову калека-гений.
Ну, хватит горевать о закончившемся, жизнь спасать пора. Зуб выкатился из машины через пассажирскую дверь, не заблокированную фурой. Через плечо, вправо, отодвигаясь от своей красавицы, кляня себя за предательство, но стараясь спасти жизнь. Если сейчас, посвистывая, в «ласточку» полетит напалм, то ему кранты.
Замер, вскинув голову. Рокот приближался из-за фуры. Мураш видел все, и сейчас пер к нему. Увидит – бутылками швыряться не станет. Дело рискованное, ведь и раньше кидались, только чтобы тормознуть, заставить выбраться ездока и грохнуть его. Потом быстро потушить огонь и забрать себе тачилу. Стрелять начнут, гниды, стараясь продырявить водилу.
Зуб вскочил на капот «ласточки», на крышу, перебрался с нее на борт шаланды, на хозотсек за длинной мордой «интернешнела», уснувшего на боку навсегда. Стащил штуцер, отщелкнул крышки прицела ПО-4, начал выцеливать сраную красно-черную бензиновую утку, летящую по его душу.
Сердце стукнуло и замерло. До него оставалось всего ничего, а в прицеле, вжав направляющие пулеметной спарки в плечи, возник прищурившийся Кутрапан.

Глава девятая. Огонь и острая сталь

Убивая – не думай о спасении души, в рай уйдут лишь праведники
Песни Койота

Рассвет ворочался в низких тучах, через которые вытекал дождь. Пробиться сквозь серое и тяжелое небо у солнца не получалось. Птицы молчали с вечера. Земля влажно и неохотно выпускала подошвы, каблуки и подковы. Эскадрон двигался к мосту сразу после полуночи, умело и незаметно. Лошадям от копыт и выше бабок нацепили удобные чехлы с войлоком, чтобы не выдали даже крохотным стуком по насыпи. Люди рассыпались по обе стороны от железки и терпеливо молчали, укрываясь в тумане подлеска.
Два десятка бойцов ждали Атиллу и остальных метров за сто от моста. Разведчики и пара секретов, выставленные загодя, следившие за Кротовкой сразу после вчерашнего состава. Следили и секретили хорошо, шума за укреплениями никто не поднял.
В группу, кроме Кота, Хаунда, Зуфара и еще одного обещанного здоровяка, поставили, явно для пущего обмана, Костю, ребят-двойняшек, угрюмых после ночи грудастых дев и полтора десятка бойцов. Скородед, чему Хаунд не удивился, оказался командиром. Нацепив отобранную у Сипы экипировку, спрятав длинные волосы и замотав лицо платком, сотник на глазах превратился в самого настоящего сталкера и караванщика.
Баулы, вместе с остатками каравана и запасными лошадьми, сторожили трое бойцов. Остальные ушли на один рывок к мосту.
Туман поднимался гуще, небо, совершенно игнорируя законы природы, начало сыпать моросью. Крохотные злые капли оседали, блестя даже в рассветной мгле. Мост просвечивал через белесую липкую дрянь ребристыми стальными дугами. Кутулук, вроде бы небольшая речушка, шумел почти как в половодье, ярился и тяжело шлепал водой, изредка облизывая опоры, иногда добираясь до самого полотна.
Пост на этой стороне пластуны Атиллы сняли пять минут назад. Возникли из тьмы под насыпью, еле слышно щелкнули тетивами самых натуральных луков и тут же поднялись, прикрываясь туманом, оставив тела валяться под ногами и напялив шлемы.
– Пошли, – шепнула Атилла. – Ни пуха.
– К черту, – Скородед хмыкнул за платком, – мы вас ждем.
Он сделал шаг, поднимаясь по насыпи и заорал:
– Не стреляй, пацаны, Кот это!
На том берегу зашевелились, начали звякать и щелкать. Хреновые дела, самое слабое место всего сраного плана конной вольницы. Хаунд, оскалясь, мотал головой. Ну скажите, пожалуйста, с царящим порядком в Кинеле и важностью станции какие караульные ночью станут пропускать караван из почти двух десятков человек, йа?
То-то, что никакие… Или очень жадные. Посмотрим, натюрлих.
«Часовые», само собой, начали перебранку, остановив бредущую цепочку людей. Самому Хаунду пришлось улечься лицом в грязь, изображая полное повиновение. Йа-йа, а то еще прямо возьмут и пристрелят, не отходя от кассы. Мало ли, на самом деле?
Замысел стал понятен, когда удалось глянуть на захваченный пост. Разведчики-пластуны, сперва оглушив тупой стрелой, оставили одного часового в живых, держа его под ножом. Ну, это уже дело, точно. Когда к твоему собственному горлу прижали острый, хоть брейся, ножик.
Полевой телефонный аппарат, ТАшка, затрещал сразу после пришедших мыслей. Угадайте, кто взял трубку? Правильно, дорожащий жизнью и дрожащий от страха предатель-дурак. Кто ж его в живых-то оставит, когда сделает дело? Натюрлих, точно никто.
– Кот, да… Он самый. Костя вот с ним, этот… Филин, верно. Старшина, у них двое или даже больше раненых. Напоролись в лесу то ли на псов, то ли на волков, те подрали. Дать телефон? Даю.
Наживка оказалась правильной, рыба-начкар клюнула. Жадность человеческая, натюрлих, губит все и вся, всегда.
– Да, – Кот говорил неровно, но оно оказалось к лучшему, – Ждан, ты? Попали мы, брат, выручай. Большого у меня подрали, Сипа еле идет. Костя нормально, сам спросишь, как увидишь. Да не, я прикупил голов семь, двоих скинуть пришлось по дороге, смысла нести не было. Вольные, точно, угадал. Да, да… магарыч с меня, братуха, от души. Спасибо, брат.
Кот аккуратно положил трубку, глянул на Скородеда.
Хаунд напрягся. Момент истины, мать его, это он.
Долго играть в гляделки эти двое не стали. Кот шагнул к часовому, смотрящему на всех и каждого жалостными глазами. И, молниеносно выхватив нож, воткнул тому между ребер, ладонью зажав рот. Совсем молодой паренек, дурило, поверивший опытным лисам, глухо хрипнул и помер.
А Кот пошел по мосту, подняв руки и даже не думая трогать оставленный ему ствол. Выбор был сделан, когда умер последний постовой.
Шаг за шагом, по полотну, глядя на узкие, где один человек пройдет, полосы металла по краям моста. Хаунд пытался понять – сколько времени нужно для эскадрона, чтобы перебраться на этот берег? Глянул вниз и удивился.
Вода заметно спала всего лишь за десяток минут. Полная река вдруг стала почти тем, чем была – не особо широкой речкой. Вот так так… Операция была просчитана до мелочей. Кутулукское водохранилище выше. Если там сохранилась система дамб и запоров, то все понятно. Кто-то спустил воду в заданное время, пока эскадрон делал марш-бросок к станции. Сам эскадрон чуть не потопили? Те же выбрались. Натюрлих, удивительные стратегия с тактикой у этих ребят. Или у их нанимателей. Во второе Хаунд верил больше. Да и без разницы, зато успех операции становился все более очевидным.
Особенно когда ему стало ясно, что сейчас в больших баулах на спинах фальшивых караванщиков. И из чего сделаны носилки, на которых тащили как бы Большого, на самом деле перетаскивая Зуфара. Да, дело вполне может выгореть.
Сам Хаунд, выглядевший как Хаунд, тащил на своей спине немало железа. Понятное дело, то же самое у остальных, включая баб и подростков. Переложенное разным тряпьем, чтобы не лязгало и не шелестело, опасное и ждущее своего времени железо.
Впереди вырос бруствер из мешков, переходящий в стенки из кирпича с обеих сторон моста и будки-близнецы, сваренные из железа и смотрящие на ту сторону стволами пулеметов. Между ними, уложенная на забетонированные упоры, лежала длиннющая двутавровая балка, не столб. Вот оно как, значит, хрен, как известно, редьки не слаще.
– Здорово, бродяга. – Силуэт из темноты, скорее всего, был тем самым жадиной Жданом, только что подписавшим смертный приговор очень многим людям. – Давай, построй своих вот тут и рюкзаки распакуй. Надо глянуть, сам понимаешь.
Кот кивнул.
– Щас, только Большого бы устроить. А то прямо беда.
– Ну, давай… – Ждан повернулся, показывая, куда положить бедолагу.
Кот ударил ножом, сбоку и в шею. Скородед вскинул удивительно новенький АС, ударил в упор несколькими выстрелами в караульных. Еще кто-то метнулся к одной из стальных будок с амбразурами, вскинул совершенно уж дико смотрящееся сопло огнемета, притащенного вместо рюкзака, ударил раскаленной струей. В будке дико завопили.
Из второй грохнул пистолетный выстрел, разнося баллон со смесью и превратив огнеметчика в орущий огненный шар.
– Ложись! – заорал Скородед. Рухнули все.
С того берега, из кустов, хлопнул РПГ и будка вспыхнула изнутри.
– По местам! – Скородед, добежав до бруствера, прикрывающего тыл уничтоженного поста, разворачивал ПК на станке, стоящий там. Со стороны станции, на которой громко переговаривались сотни людей и шли погрузочные работы, донесся свисток.
Зуфар скатился с «носилок», сделанных из крупного калибра. Два Корда, установленные на станки из рюкзаков, загрохотали, отправляя вперед, к станции, раскаленные гостинцы. Вверху, завизжав ведьмой, мазнула небо алым сигнальная ракета. Мост резко загудел, берег и вода зачавкали копытами и лошадьми, загоняемыми в реку.
– Граники! – командовал Скородед.
Откуда-то с трех точек в небо пошли ответные ракеты.
Туман с приближением рассвета разбегался, и проступила громада бронепоезда. Задний вагон, ворочая башню, готовился начать огонь по мосту.
Из рюкзаков появились РПГ-7 и заряды к ним. Первый прочертил полосу в не самом добром утре Кротовки одновременно с ударившим сзади жутким свистом. Свист надвигался поднимался звуками работающей лесопилки, бил по ушам.
– Шлагбаум! – Скородед оскалился, оглядываясь.
Зуфар, Хаунд и третий, здоровяк с незапомнившимся именем, ухватились за сталь. Зуфар начал счет. Спина затрещала от тяжести, которая начала подниматься с бетонных рогулек. Хаунд, заревев, дождался «три», рванул на себя, надеясь, что спина выдержит.
Выдержала.
Балка, ухнув, грохнула о землю.
– Ай, маладцы-ы-ы!
Скородед, обернувшись к ним, что-то вытащил из-под тельника. Зажал «что-то» зубами и разрезал воздух свистом работающей циркулярки. Свист повис в воздух, хлестал по ушам со всех сторон, сжимаясь к станции одновременно с грохотом копыт и дробью выстрелов, скоро слившихся воедино.
Грохнуло еще одно попадание, отозвавшись внутри стальной черепахи разом родившимся взрывом. Следующий гранатомет ударил ближе, бойцы эскадрона работали умело, в едином ритме однородного организма, спаянного за годы, проведенные плечом к плечу и стремя в стремя.
Разбрызгивая воду конской грудью, выскочил из Кутулука всадник. Добавил свой свист к рвущему уши звуку, закрутил бешеную восьмерку шашкой, вращавшейся пропеллером, погнал на берег. Следом, паря ноздрями и оставляя блестящий след летящих капель, вырывались на берег все новые верховые.
Первым на эту сторону пробрался серый в яблоках конь Атиллы с ней самой. Второй, хлопая черным полотном, в Кротовку вошла «Свобода или смерть». А следом по мосту и поднимаясь по берегам реки, в село начал вливаться весь остальной Чертов эскадрон.
Хаунд успел убраться с дороги, когда мимо, один за одним, горяча коней, понеслись верховые. Половина держала огнестрел, половинае оттягивали правую руку вытащенные клинки. Корды продолжали грохотать, пока Атилла не проскакала мимо. Пулеметчики, подхватив оружие, побежали вперед.
Оттуда, со станции, нарастал крик. Один из отрядов эскадрона добрался первым, и кто-то уже рубился, кто-то стрелял, кто-то погибал.
Хаунд, подхватив ПК одного из мертвых постовых, перекинул ремень на левое плечо. Попробовал своей «новой» рукой взяться за рукоятку, взвел, положил палец на спусковой крючок. Ничего, если держаться за ручку сверху, то стрелять можно. И пошел к разрывам, воплям, грохоту и проливаемой крови боя. Останавливать его не стали. В отличие от Кота с Костей.
Стоило убить Кота и списать все на случайное попадание, йа. Но Скородед отправился к станции только после самого Хаунда, а при нем грохнуть караванщика, заключившего договор с атаманшей, явно было не комильфо.
Ничего, Хаунд терпеливый.

Чертов эскадрон состоял из двух сотен. Это Хаунд понял, подходя. Ничем другим объяснить ход боя он не мог, если оценивать защитников Кротовки человек в восемьдесят, не меньше. Ничем другим, кроме продуманности, доли фарта и суматохи вокруг состава, что грузили даже солдаты. Убитые начали попадаться метров через пятьдесят.
Хаунд насчитал штук шесть местных, прежде чем наткнулся на еще хрипящего коня и всадника. От головы у того осталось разве что напоминание. И хренов натюрморт, разбрызганный на пару метров вокруг.
Выстрелы стучали и щелкали впереди. Оттуда же доносился шум мясницкой. Было с чего, не отнять.
Чертов эскадрон втянулся в Кротовку почти полностью. Несся стремительными тенями, поблескивал отточенным железом, окутывал все вокруг пороховым дымом. Копыта дробили утреннюю слякоть, разбрасывали грязь, разгоняли атаку. Свист, залпы, хруст разваливающейся плоти, чавканье под копытами земли, мгновенно пропитавшейся кровью. Блескучие рыжие сполохи на вытянутых хищных змеях клинков.
Эскадрон встретился со своими у бронепоезда. Даже отсюда, со ста с лишним метров, Хаунд увидел стремительную сивку, пролетевшую рядом с Атиллой, ее всадника, неуловимо махнувшего рукой и развалившего, от плеча до пояса, замешкавшегося кинельского. Эскадрон встретился, и бой начал распадаться на калейдоскоп отдельных схваток.
Двое скакали бок о бок, слаженно и привычно. Длинный и тощий, держа в руках СКС, направлял коня одними ногами. Выстрелил с седла, едва качнувшись от отдачи, сбил первым же попаданием убегавшего солдата с заклинившим АК. Вторым заставил выхаркнуть кровь из пробитой груди замешкавшегося дядьку с двустволкой.
Напарник обогнал сбоку, нырнул в сторону, пропуская три пули из ПМ тощего офицерика, поднялся единым махом с косым ударом сверху, крутанув чуть изогнутую шашку. Голова подскочила, покатилась капустным кочаном. Плеснула, рассыпавшись гранатовыми зернами, кровища с чистого среза шеи.
Спрятавшегося за сваленными ящиками стрелка снял его товарищ, не дал прострелить другу голову. Шашка взлетела еще раз, опустилась на кого-то, вскинувшего руки.
Бил Корд, прижимая к земле небольшую группу обороны, которая успела спрятаться за грудой бетонных шпал. Снаряды крупнокалиберного пулемета рикошетили, взвизгивая, пробивались внутрь через прорехи в штабеле, кромсали мясо, плескались кровью.
Широкого мужика, отбросившего уткнувшегося «вепря» и потянувшего наружу клинок, пожарным багром свалил железнодорожник-мазута, в черном комбинезоне, блестевшем от масла. Крашеная суриком игла над крюком воткнулась дядьке в горло, прошла дальше, сбросила из седла. Тяжелый, тот перевесился на круп, брызгая из распоротых сосудов алыми брызгами.
На мазуту сзади налетел юркий и невысокий, в косматой шапке-малахае и коротком полушубке без рукавов. Рубанул по затылку, рассекая позвонки и кромку черепа, заулюлюкал, блестя дикими глазами.
Из открытого грузового вагона ударил сноп дроби, разнес улюлюкающему половину лица и разворотил шею с плечом. Лошадь, получив свою порцию, закричала в голос, замотала головой, сбилась с рыси, упала.
В вагон, слетев с руки проскакавшего длинно-тощего, влетела граната. Чихнуло разорвавшейся РГД-шкой, вскрикнуло тонко-женским.
Хаунд, сев на умирающего коня, дрожащего неотнявшимися передними ногами и шеей, косившегося на мохнатого страшного нечеловека, погладил красивую и чуть горбоносую голову. Слов тут не требовалось, животное все понимало и не могло не бояться. Смерть одинакова для всех.
Из кармана всадника, смотревшего куда-то вверх, торжественно и глупо из-за сломанной шеи, выпал портсигар. Хаунд похлопал по нагрудным карманам его бушлата, отыскивая зажигалку или огниво. Нашел мастерски сделанную из патрона бензиновую, щелкнул, раскуривая плоскую и туго набитую самокрутку. И, достав из кобуры мертвого пистолет, пристрелил коня.
– А мы выиграли, братишка. – Скородед оказался рядом незаметно. – Еще потрепыхаются и все, амба.
– Хуямба. – Хаунд курил и наслаждался вернувшейся полной жизнью. – Бабу вон там покромсало, вроде еще живая. Стонет.
– Стонет? – Скородед покосился на вагон, покрутил головой. – Стонет, брат, это хорошо. Живая значит, больно. А баб мы стараемся не убивать и пытаемся спасти, ежели чо. Романтики, сраное говно, через одного. Гуня!
Женщина стонала, Скородед, взяв самокрутку, курил, не присаживаясь.
– Лешка Морозов, санитар наш, сука! – он кивнул на убитого, – года полтора с нами был. Все в герои рвался. Дорвался. Ты тетку в вагоне жалеешь, что ли? Так сходи, сам посмотри.
Хаунд хрюкнул, усмехаясь.
– Мне жалеть? Меня в Кинеле продали, как скотину, отчекрыжили пальцы, вместо лечения, прижгли. Такая же мадам, мало ли, и тут сейчас помирает. Они ни хрена не ангелы с крыльями, думаю.
– Это ты прав… Гуня, в рот тебя конем, где ты ходишь?
– Ща.
Гуня, возник из опять вскипевшего тумана позади, задержался. Наклонился, рассматривая что-то, опустил ствол, нажал спуск. И неторопливо пошел к ним.
– Чо?
– Сходи посмотри, – Скородед кивнул на стоны, – женщина же. Вдруг выживет?
– Да крандец. – Гуня почесался затылок. – И чо?
– Твою-то дивизию, родной, ты чего расслабленный? Говорю же – сходи и посмотри.
– Ладно. – Гуня покосился на мертвых всадника с конем. – Алмаз помер, блин. Годный был жеребчик, молодой. Все хотел у Мороза выменять на своего, а он жилил, просил сверху накинуть чего…
– Бля, Гуня! – Скородед сплюнул. – Ты прям вот как классовый враг-кулачина, жалеешь, сука, конягу. А товарища тебе не жалко? Он же тебя раза два штопал и даже триппер лечил. А, Гуня?!
Тот не ответил, пошел на стоны.
Хаунд, докурив, потянул следующую. Все уже ясно, чего шляться где не попадя, рискуя получить пулю-дуру, летевшую вообще не в него? Да и бой этот не его, смысла нет, а свое Хаунд помог, сотворив победу. Они ему вообще, натюрлих, должны теперь.
– Дее-е-д! – Гуня высунулся из вагона. – Впрямь ничего так, подрало, но больше в мясо. Страдает лежит… Лежи, паскуда, сказал же!
– Непроходящий инфантилизм, – поделился сотник, качая головой, на которой снова светлела папаха, – дураку лет в обед сорок, но нет же, как вырос в нулевые, так и остался там же на уровне развития личности. Ни хрена не может сам принимать правильные решения.
– Да ты, как посмотрю, прямо Макаренко, – Хаунд выпустил колечко, следя, как оно закрутилось вверх и растаяло, – утренники им не устраиваешь?
– Ща… – Скородед свистнул и, дождавшись снова вылезшего наполовину Гуни с уже белеющим в руке бинтом, быстро дал вводную. – Да, перебинтуй ее и вытаскивай на свежий воздух, уложишь вот тут где-то, рядом с нами. Потом сходи, проверь чо и как, да дуй назад.
И вернулся к весьма заинтересованному Хаунду. Вопрос у того так и назрел:
– А тебе командовать там не нужно, сотник?
– Справятся, не дети малые. Самое главное, сделать что? Правильно, братишка, настроить механизм. Дальше остается только следить и ухаживать. И можно отдохнуть.
– И за мной приглядывать, да?
– Как вариант, – не стал запираться Скородед, – а как ты думал? С одной стороны, в рот компот, ты нам дело помог сделать. Ну так и этот сраный наркоман Негоро сподобился на то же самое, верно, согласись?
– Не уверен. – Хаунд даже удивился.
– Что оно то же самое?
– Кто такой Негоро? Второй раз уже слышу за два дня и ни хрена не понимаю, кто этот хрен.
Скородед удивился в ответ:
– Ну, этот, Себастьян Перейра, торговец черным деревом, всяких джимми возил в трюмах своих стремительных работорговых кораблей, не?
– Не понимаю, если честно, – Хаунд пожал плечами, – но в суть въехал, спорить не стану. А с другой?
– Чего? А, да… а с другой стороны, мсье Пес, ты нам личность непонятная, опасная, несмотря на имеющийся показатель к инвалидности и, как следствие, глаз за тобой да глаз.
Все правильно, сам Хаунд бы мог поступить покруче. Запереть себя же, дополнительно скрутив по рукам-ногам, и разбираться уже потом. В смысле, когда все успокоится.
Зеленая ракета взмыла вверх прямо у водонапорки, торчавшей как кумулятивный снаряд к РПГ. Штурм закончился, полностью схлопнув вторично обосравшуюся оборону за полчаса. Вот такие дела.
– Какой-то важный хрен в поезде остался в живых, – поделился мыслями Скородед, – во втором бронированном вагоне, его-то не подбивали.
– Согласен. – Хаунд прищурился, рассматривая огромный стальной сарай чуть в стороне, окруженный парнями с гранатометами, старавшимися не оказаться напротив амбразур. – Сыкло какое-то, с проверкой, думаю, приехал. Интересно вот, откуда они берутся в таких жестких общинах. Кинель, думал, вообще у себя не держит таких мудозвонов.
– Бывает и на старуху проруха, чо. – Сотник зевнул. – Один – кремень, но у него родственники есть, им тоже кушать надо. Ну или у жены родственники. Так-то вроде все как надо, линии партии следует человек, орет, результаты выбивает, небось под расстрел подвел кого-то, весь из себя со стержнем внутри. А окажись в дерьме поглубже – тут из него и попрет ровно какой есть на самом деле. Это, братишка, неизбывный закон человеческой природы и диалектика, с ними не поспоришь.
– Знаешь… – Хаунд снял с пояса покойного Лехи Морозова флягу, плоско-приметную, из кожи со стальной полосой, открутил и отхлебнул как следует… выдохнул, едва не смахнув слезы. – Сука, на опилках или на порохе?!
– Дай-ка! – Скородед взял, принюхался и махнул, да хорошо. – На кукурузе, бурбон, практически.
– Я знаю, что такое бурбон. – Хаунд не мог не возмутиться. – А тут как чистый спирт смешали с керосином и подожгли. Продирает… Дай еще.
– А ты говорил – анархия, разброд и шатание, а оно вон как… – неожиданно заявил Скородед и взял флягу, задумчиво пожимая плечами во время второго захода. – Можно сесть, поговорить, узнать что-то новое. Так что, братишка, ты не прав.
– Так я и не говорил, – удивился Хаунд, – а сколько тут градусов?
– Ну… – Скородед глотнул и задумчиво погонял во рту, побулькал, покатал на языке, медленно спуская в пищевод, поморщился и, чинно да не торопясь, занюхал собственной папахой. – Ошибся, это не бурбон, тот мягче.
– А я тебе чего говорю!
– Тут… чуть крепче чачи и меньше абсента, градусов так под пятьдесят семь-восемь.
– Ошалеть! – Хаунд задумался перед третьим подходом, но соблазн вдруг оказался сильнее. – А ничего так заходит, да?
– Верно, стекломой нормальный… закусить надо бы. А то упадем, а у нас же бой вокруг, а с утра и не ели, на пустой-то желудок непорядок.
Гуня оказался рядом, деловито и молча притащил несколько мешков, забитых, судя по запаху, картошкой. Скородед проводил его совершенно недоумевающим взглядом.
– Чего он, ты не в курсе?
– Раненую принесет, – Хаунд глотнул еще, – мм-м, послевкусие появилось.
– Аппетит приходит во время еды, мой лохматый друг.
– А мы друзья?
– Ну, – Скородед задумался, – если мы не пытаемся друг друга уконтропупить, бухая вместо этого, да еще в только-только захваченном… не до конца захваченном эн-пэ, то друзья, верно?
– Логично, – согласился Хаунд, чувствуя, как нервы немного расслабились.
Чертово пойло из фляги мертвого кавалериста втекало внутрь огнем и растекалось по крови лавой. Неожиданно накрыло, идти никуда не хотелось и даже стало наплевать на всякие там задачи и остальное.
Да и прав оказался сотник – на голодный желудок такое хлебать – не встанешь потом, йа. Вот как сейчас, например.
Гуня, недовольно ворча, приволок свою спасенную, женщину лет тридцати, закутанную с правой стороны в почти чистые бинты. Разложил расчехранный осколками матрац, пристроил ее сверху. На Хаунда и Скородеда уставился карий блестящий глаз.
– Мадам! – Скородед отсалютовал флягой. – Ваше здоровье!
Глаз не моргал.
– Мадемуазель?
– Дайте выпить.
– Люблю женщин за конкретику, – поделился Скородед, – когда она есть. Захотела выпить, не стала мяться и попросила. Закусить нечем, а у нас тут, скажу вам, то еще пойло.
– Наплевать, дайте.
Хаунд протянул флягу. Та приложилась, глотнула, замерла… Но не выплюнула и даже не закашлялась. Передала емкость обратно и зажала лицо ладонью, чуть позже вытерев набежавшие слезы.
– А я предупреждал.
– Я пошел дальше. – Гуня зарядил свой карабин на полную обойму. – Вы тут аккуратнее, мало ли.
– Точно. – Скородед хмыкнул и копаться в небольшой сумке на боку. – Может, конины поджарим? Вон ее сколько.
– Не, – Хаунд мотнул головой, – мне чего-то сейчас совсем не хочется лошадку кушать. Это же лошадка смотрела на меня, боялась.
– Эт да, лошадь лучше человека, – согласился сотник, – они не предают, не врут и всегда рядом, даже если какой дурак за своей не следит. Так о чем мы там с тобой говорили? Чем ты занимаешься в городе?
– Нет. О дружбе. Что мы с тобой друзья.
– Верно, так оно и есть, ни дна мне, ни покрышки. А в городе что?
– Мрак, жупел и глубины пучин Ада, что же еще. – Хаунд хмыкнул и приложился снова. – Общий царящий обман, предательство ближнего ради выгоды, подставы, шлюхи с триппером, паленая водка, грязь, суета и насрано по углам. Будто когда иначе было.
– Ну… – Скородед явно вспоминал прошлое. – В чем-то верно. Даже жаль, думал, чего поменялось и стало хорошо.
– Безумие какое-то. – Женщина чуть заметно дрожала. – Дайте еще, вроде не так больно.
– А пожалуйста, – как-то хитро протянул сотник, – пей, жалко, что ли чачи этой. Вон, у седла еще есть, точно вам говорю.
– Бред, – женщина глотнула, – дичь и сумасшествие.
И расплакалась.
– Обожаю женщин за постоянство в плане удивления и поразительных открытий глубин их психики. – Скородед хмыкнул, забирая флягу. – Грамотная, ишь чо, слова всякие умные знает. А по виду девчонка девчонкой.
– Мне тридцать два.
– Я и говорю – мелкая ты, как есть. Ну, не в первом классе училась тогда… Что именно бред то?
– Вот это все. – Она мотнула белым кочаном головы. – Вся эта хренотень вокруг. Сижу с вами, сволочи, пью дрянь какую-то, слушаю вашу чушь, алкаши чертовы. А наших там…
Она всхлипнула.
– Ну, блядь, ты как первый раз замужем, честное слово, – Скородед сплюнул и потянулся к портсигару почившего Морозова, – дело житейское, вокруг нас с тобой не цивилизация с ее благами, правами и обязанностями, в конце концов. Можно подумать, окажись мы на вашем месте, то твое командование нас бы пряниками потчевало, вприкуску с чаем да медком.
– Они бы стреляли меньше насмерть, собрали бы раненых потом, вылечили и продали. Лишняя прибыль или рабочая сила для строительства нового мира штука нужная, – протянул Хаунд, – на хрена им было бы всех нас убивать?
– Так и мы всех не собираемся кончать, вы чо! – возмутился сотник. – Чего ты нас за людоедов держишь-то, рожа бородатая?
– Вы, смотрю, обо мне забыли! – Женщина выпрямилась, охнула и вернулась назад, в сжавшееся дрожащее нечто вместо девы-воительницы.
– Не, забывать мы не станем, да и забивать тоже. – Скородед поковырялся в сумках-чувалах у седла, радостно хекнул, доставая круг жареной колбасы в кишке. – Глянь, братишка, чо нашел! Стоило копнуть… А, да, наша прекрасная собеседница… Мы с Псом, мадам, к слову, настоящие кавалеры, судя по всему.
– Почему по всему? – Хаунд взял колбасу и меланхолично откусил кусок.
– Были бы мы невоспитанные жлобы-анархисты, садюги и мародеры, плюнули бы на все эти бинты и оприходовали бы эту красавицу. Она вон какая, сдобная да выпуклая где надо. И это несмотря на хренов тридцать пятый год на дворе, разруху, местами голод и даже людоедство. Вкусная, как свежая плюшка.
– Козлина!
– Спорный вопрос.
– Надо за Морозова выпить. – Хаунд отсалютовал флягой погибшему конному, глотнул. – Ух… молодец он.
– Может, я сплю и мне все снится? – на всякий случай спросила женщина. – Дурь же какая-то… Станция горит, все горит, кровищей залито, порохом провоняло, я в бинтах наполовину и сижу, квашу с теми, кто наших убивает.
– Опять двадцать пять, – явно расстроился Скородед, – и чего? Хватит ныть-то. Ты, вообще, кто?
– Фельдшер. Нина я.
– Очн хршо! – обрадовался Скородед и качнулся так сильно, что Хаунду пришлось его поддерживать. – Фершл нам нужн. Моррррзв помер.
– Чейт с ним? – удивилась фельдшер Нина. – Крепкий ж мужк…
Хаунд прислушался сам к себе. Где-то глубоко внутри вовсю звенели приятные колокольчики и расцветала не иначе как сирень. Скородед вдруг на глазах превратился в настоящего красноармейца, в буденновке с синей звездой и лихими усами, а на голове Нины сам собой вырос кокошник.
– Ну-у-у… эт не бурбон.
– Я пнла… – протянула Нина. – А чта?
– Хрень какая-то, – Хаунд помахал рукой перед глазами, наблюдая, как та размывается, двигаясь медленно-медленно, – на мухоморах, не иначе.
Скородед спал. Самым обычным образом лежал прямо на дохлом жеребце и спал. Фельдшер Нина, посапывая, присоединилась к нему.
Хаунд, рассматривая собственные пальцы левой руки, любовался огоньками, перекатывающимися по ним зеленовато-салатовыми брызгами. На душе снова стало неспокойно, но ему это все казалось неважным.
– Етическая ты сила… – рядом цокнули копыта. – Что с ними?
Атилла, неожиданно оседлавшая не коня, а единорога и нарядившаяся в розовое платье с оборками, тревожно рассматривала своего отрубившегося бойца с новым союзником, пускавшим слюни и идиотски улыбающимся. На тетку, замотанную как мумия, внимания она не обратила.
– Оставь мужиков без присмотра на час, обязательно нажрутся, – сплюнула атаманша, – врача сюда.

Дорога ярости 9 
Спарка, явно оборудованная хитрым механическим отсекателем залпов, не дающим разнести в клочья носовой винт автожира, полыхнула выстрелами. Зуб чуть не присел, вполне явно опасаясь за свою жизнь. Калибр там семь шестьдесят два, два пулеметных ствола били слаженно, зацепят, поминай как звали.
Но стрелок-механ-грузчик, к огромной радости Зуба, и не думал исправляться. Пули шли куда угодно вокруг, кроме самой цели. Одна, правда, злобно вжикнув, прошлась почти по макушке. Зуб сплюнул, вскидывая штуцер и прицеливаясь. Попасть нужно точно, иначе потом все начнется сначала: петля, заход, стрельба и все такое. Горючки крылатым падлам явно хватало.
Главное при выстреле что? Главного тут есть очень многое. Дыхание, руки, стойка, оружие, тренировка и все такое. До Войны, говаривал Кулибин, стрельба входила в олимпийские виды спорта. Люди годами учились хорошо стрелять. После Войны хороших стрелков оказалось не особо много. Сейчас, спустя почти четверть века, стрелять приходилось хорошо. Патронов все чаще не хватало.
Это не учебные выстрелы, это сраный бой. Тут работают рефлексы, если было кому их вбить. Зубу повезло, последние полгода в него вбивал науку волосатый огромный хрен по имени Хаунд. Пригодились и наука, и сожженные дорогие патроны, отрабатываемые тучей мелких поручений.
Ему нужно пробить двигатель и, желательно, попасть в бак. Вряд ли те не защищены, но у них нет дико вращающегося винта. Одна пуля его не повредит, а вот винт ее легко отбросит в сторону. Ну…
Две секунды, всего-навсего. Прицелиться, замереть, выдохнуть, выбрать спуск.
Штуцер грохнул, толкая в плечо. Автожир фыркнул, вздрогнул пришпоренной лошадью. Выбросил дым и немного искр, скрежетнул, чихнул, взвыл основным винтом.
Зуб, закрепляя успех, стрелял. Всаживал пулю за пулей – в брюхо, пролетевшее над головой, в хвост, в бок, еще, пытаясь добить. Автожир кашлял, чихал, но справлялся, пусть и покачиваясь как пьяный. И уходил вправо, оттягиваясь в сторону Курумоча и даже пытаясь набрать скорость. Назад, за такой вроде легкой добычей, людей в нем не тянуло.
Он даже вскинул руку им вслед, выставил средний палец и…
– В рот твое коромысло!
Тот самый лед. То самое тонкое и крепко застывшее масло, чуть не выбросившее его с трассы. Откуда оно взялось? Да вон оттуда.
Дебил ты, братец, списал удирающих летунов на свой счет, ага, держи карман шире. Думать надо головой, а не только жрать в нее и биться о приборную доску и логично рассуждать, да быстрее, прикидывая все возможные опасности. Прямо как сейчас.
Лед осенью сам по себе не возьмется. Природа все больше проявляла свою милость к выжившим остаткам людишек, но порой спуску не давала. Даже хуже, если уж честно. Раз неоткуда взяться на трассе гладкой и скользкой блестящей доске от холмов и вниз, так смотри лучше.
Аномалии. Паскудные дрянные остатки Беды, не желавшие уходить порой даже сильнее, чем мутировавшие твари. Возникающие из пустоты, прячущиеся в укромных и не только углах, убивающие дико, страшно, непонятно.
Синее и голубое переливалось в той стороне, куда ему было нужно. Переливалось еще не очень сильно, хотя и имеющегося заряда хватило на сотворенное убойное чудо по дороге. И Зуб уже прекрасно понял главное.
Удрать он может только в сторону города. Но там, у башни, ему точно обрадуются до той степени, когда машину и его самого превратят в решето из всех стволов.
А еще, что вполне ожидаемо, фиг выйдет обогнать надвигающуюся хреновину. Мир вокруг себя стылый ультрамарин превращал в ледяной ад за доли секунды. Зуб о таком слышал, потому и узнал.
Морозники. Зимние Очи. Синяя смерть. В эпицентре, крутящемся в паре километров от него и машины, все уже превратилось в ледяные статуи с травяно-лиственными орнаментами. Эдакий парк замерзшей жизни посреди испуганно удравшей осени.
И ему… И ему надо срочно что-то придумать. Хотя – Зуб уже знал, что именно. Нечего стоять просто так, иначе звенеть ему не только застуженными в жесть бубенцами, а сосульками, растущими из недышащей носопырки.
Он спрыгнул, перекидывая штуцер за спину, и торопливо полез за инструментами. Включил печку, прогревая «ласточку» и забив на сгорающее топливо. Хрен с ним, справится, отыщет, пешком дойдет, если что. Тут недалеко, километров семьдесят, даже меньше.
Зубило, кувалда, ключи, отдельно бутыль с отработанным маслом. Выход-то один: четко ограничить себя огнем. Раньше морозники лупили точечно, прокаляя холодом пятаки метров в сто радиусом. Сейчас разбрасывали, вроде как, вокруг себя лепестки, где по краям можно и выжить. На то и надежда. И на свои руки со спиной, инструменты и ржавые болты с гайками на вроде бы относительно живых покрышках фуры.
Залить каждое из четырех дальних колес отработкой, дать впитаться по резьбе. Накидать на ближние сухого перекати-поля, досок от бортов самой шаланды, запалить костер в сторонке. Поджечь ближние к девятке пары колес, отогнав «ласточку» на пару метров. Вернуться к дальним покрышкам.
Одну Зуб смог тупо скрутить, использовав гнутую полую трубку как рычаг, вставив в нее ключ. Но только одну, тут же подкатив ее к морде машины и подпалив. Пусть занимается. Успеет, повезет и не окажется в центре, выживет. Может, даже вспотеет, жара хватит и металл в нем расплавить… наверное.
Оставшиеся колеса пришлось срубать. Вернее, как пришлось? Вышло срубать, и когда вдруг ощутил начало онемения пальцев с носом, успел только одно. Его и подкатил к дальнему борту своего точила, поминутно оглядываясь на накатывающие сине-голубые всполохи в раскрывшихся на небе зенках.
Покрышка занялась, а от первой и от полыхающих на фуре уже пер жар. Но только потеть не вышло. Зуб, еще раз кинув взгляд назад, оторопел. По самому носу тягача, скрипя и хрустя, разбегались бело-полупрозрачные цветы-узоры. Растекались пока еще медленно, но очень уверенно, такие же бежали по земле, превращая траву в бело-кристальную острую шипастую дрянь.
– Господи, пронеси! – Зуб перепрыгнул через капот, дернул дверку и обалдел, разглядывая нешелохнувшуюся сталь, уже расписанную морозным кружевом. – Да ну, елы-палы, ты серьезно?!
И задрал голову к небу. Ну, правда, нельзя же так, ему же еще доделать надо, ну…
Дверь подалась, лениво и нехотя. Зуб запрыгнул внутрь, закрылся, потянул из рюкзака варежки из собачьей шерсти, купленные недавно на рынке. Эдди все смеялся над хозяйственностью Зуба, а сейчас ему даже не было стыдно. Да, как белка, да, так и есть. И чо? Зато руки хоть отогреются.
Он промерз на улице, но понял это только сейчас. Зубы колотились друг о друга, руки краснели малиновыми кусками и, нацепив варежки, Зуб принялся их растирать. Печка шуровала вовсю, но у него изо рта валил парок. Покрышки трещали, полыхая по сторонам от девятки, но жара Зуб совершенно не ощущал.
По лобовухе, ощутимо и звонко треская ею, плели свои хитрые петли ледяные цветы. Ну, не повезло, выходит, эпицентр где-то рядом.
Фляга с вырвиглазным «шилом», дистиллированным и настоянным на каменно-твердых сухофруктах, лежала под креслом. Кулибин засунул, добрая душа. Зуб помнил, что в мороз пить нельзя. Но это нельзя пить в открытом поле или лесу, там не заметишь, как замерзаешь и помрешь. А ему-то что, он все равно скоро станет скульптурной композицией «Тупой мудозвон внутри промерзшей классики», вот и все.
Хлебнул. Поморщился. Хлебнул еще, наблюдая за первым распустившимся зимнецветом на руле. Вот такие вот дела, чо…
Когда его мягко и ласково накрыл собой черный непроглядный сон, Зуб так и не понял. Просто провалился в него и все. Там было не так сильно холодно. Наверное.

Глава десятая. Старая разбитая дорога

Идя вперед – не забывай оглядываться
Песни Койота

Хаунд выбрал идти по трассе по двум причинам: это удобно и на остатках асфальта, пока снова не зарядил дождь, следов останется меньше. А в хвост он почему-то свято верил, йа. Впереди ждали сумерки, хотелось добраться до города.
За спиной висел рюкзак, не особо большой, не особо плотный, зато новоприобретенный и свой, да еще без чужого товара с принуждением к носке. Также за плечами Пес решил пока оставить все свои добрые замыслы насчет Кота с его зверинцем. Время поджимало, в Самаре опять копилось чувство войны и готовилась разрядка. Передышка после переговоров в июне заканчивалась. И ему жуть как хотелось вернуться, принять участие в разделке трепыхающейся туши миллионника, совместив оное с местью. От нее Хаунд не отказывался ни на секунду. От настоящей мести, прожигающей насквозь даже сейчас.
Время остальным, вставшим в очередь поменьше, за исковерканную руку, за хлыст поперек морды, за тычки, за Шарика-Бобика-Мухтара и даже за злые взгляды, Хаунд отвел на «потом». Хотя, яволь, мысли все же крутились.
Атилла и Скородед снарядили в дорогу основательно, пусть чем смогли, тем и помогли. Вода, еда, теплые портянки, даже шапка, большой лисий малахай. Нож, топор, пусть и не чета пропавшему «Рихтеру». Револьвер, переделанный из травматического под боевые девять миллиметров. Не пропавший в Кинеле «галан», конечно, но сойдет.
Ружье, двуствольный ТОЗ-вертикалку, Хаунд отдал Ершу. Тот увязался следом, а отказывать ему не хотелось. Не из-за доброты душевной, натюрлих, хрен там ночевал. Из практических соображений. У Отрадного была собственная река, Большой Кинель, сейчас бежавший где-то неподалеку. У крепости Кинель река протекала под железнодорожным мостом, Хаунд его не видел, но нос подсказал: речка немалая, вброд не перейдешь. После творящегося вокруг пиздеца, льющего с неба, так тем более. И хотя переходить ее не светило, чутье так и говорило: бери этого кренделя с собой. Пригодится.
Вот он и взял.
Ерш, довольный и светящийся, как пряжка где-то найденного ремня, начищенная до зеркального блеска, шел чуть сбоку. Ремешок оказался примечательным: настоящим кожано-матросским, с якорем и звездой. Где, как и почем водоплавающий выменял эту штуку, Пес даже не думал. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы в штанишки не сикалось, йа.
В себя Хаунд пришел ближе к утру. Лежал на каком-то матраце, в тепле и неге, ясен пень. Скородед мирно посапывал рядом же. К своему удивлению Хаунд рассмотрел даже перебинтованную тетку, оказавшуюся совершенно даже милой молодой женщиной. В той части лица, что осталось целым.
У двери, похрапывая с приоткрытым глазом, сидел вездесущий Гуня. Как можно спать таким макаром, Хаунд не понял, но боец пришел в себя, стоило Псу сесть.
– А, живой, – констатировал факт Гуня. – Я забился, что сдохнешь к утрецу-то.
– Вот сука.
– Ну, а чо? – Тот пожал плечами. – Вы ж все даже поблевать успели, раза по три, чуть не захлебнулись. Трясло вас, параликов, зубьями скрежетали и даже под себя ходили.
– Кто?
– Ну, ты вот не ходил, кстати, – кхекнул Гуня, – организма крепкая.
– Точно. – Хаунд огляделся. – Есть пить?
– На!
Флягу Пес выглотал в три глотка. Потом встал и побрел искать сортир.
– По коридору и направо. Потом обратно иди до конца и налево. Атилла сказала – сразу к ней.
Атаманша спала на диванчике, протертом сером и удобном. На стенах висели карты местности, карта путей, еще что-то. Внутрь его пустили без вопросов, заставив подождать самую малость. Само собой, что на страже сидел Зуфар, весь вооруженный, мрачный и вообще. С Хаундом здоровяк поздоровался по-свойски, даже позволил себя дружески ухмыльнутся.
– Там есть кипяток. Ща она тебя барменом заделает.
Так и вышло, стоило скрипнуть двери, одеяло зашевелилось.
Рука Атиллы, вынырнув из-под него, ткнула в сторону горячей печки. Кипяток находился в чайнике, стоящем на конфорке. Рядом, на столике, обнаружились жестяная банка с кофейным порошком и ломаный кусковой сахар. Такой недавно начали топить со свеклы в Кинеле, отливая в неровные головки.
Горячего хотелось неимоверно. А вот жрать – ни за что.
– Вы идиоты. – Атилла повернулась на другой бок, оказавшись лицом к нему. Смотрела поверх цигейки воротника своей промасленной кожанки, наброшенной на одеяло, поблескивала глазами, даже спозаранок, вполне зло. – Ты-то ладно, что с тебя взять. Но Скородед, он-то как влип? Да это же Морозов, он с доктором терся всегда. Самогон гнали со всего, чего только можно, вечно шарили по морфию или еще чему. Я их и порола, и даже выгоняла, все равно потом назад принимать приходилось.
– Варум?
– Чего Варум? Я ее даже не помню, маленькая же была.
– Почему, говорю? Понял, не дурак, у тебя в бан… отряде наркоту не приветствуют.
– Потому что, еб твою намотай! – Атилла села, взглядом попросила сделать горячего. – Потому что доктор наш гений, без него половина эскадрона скопытилась бы куда раньше.
– А-а-а…
– А Морозов, волк трахомный, другом ему лучшим был, понимаешь? Выгонишь, так все равно назад зовешь, а тот вместе с доктором припрется. Помер, так туда ему и дорога. Лишь бы док с горя не запил хуже обычного.
– На чем пойло они настаивали?
– На мухоморах, на чем еще? – удивилась Атилла. – Да откуда мне знать, Пес, на чем мой доктор то говно выбродил и выгнал? Ладно, хрен с ним. Ты нормально?
Хаунд ухмыльнулся. Судя по всему – даже более чем. Ему даже руку заново перемотали, пока он спал. И голову.
– Да. – Атилла почесала пятку и порыскала вокруг глазами. – Кинь мне носки, пожалуйста, холодно.
Цветастые шерстяные носочки больше подошли бы девочке-припевочке, чем ей, молодой бой-бабе, как-то непонятно державшей в узде полторы сотни мужиков.
– Да, – повторила она, – док твою зенку посмотрел, пока ты там летал в космосе и разговаривал с прошлым. Говорит, что тебе нужно взять у него компрессы и прикладывать. Больше ничем помочь не сможет. Какая-то там склера не повреждена, но вообще может быть проблема. Но он же у нас ни хрена не глазнюк, сам понимаешь.
– Поблагодарю доброго дядю-врача.
– Угу… – Атилла покосилась на него как-то настороженно. – Будет правильно. Мы с тобой договорились?
– О взаимовыгодном сотрудничестве – да. Я, правда, пока не совсем понимаю, чем да как помогу тебе, но даже заранее немного нравится.
– Это хорошо. – Атилла зевнула и потянулась, как кошка, мягко цапнула подостывший кофе и хлебнула. – У-у-у, а так еще лучше. Я тебе много с собой дать не смогу, лошадок так тем более. Но с пустыми руками не отпущу.
– Огромное спасибо. – Хаунд кивнул и допил кофе. – Как мы с тобой будем общаться?
Она улыбнулась. Однозначно довольно и с обещанием чего-то нужного самому Хаунду.
– Кривой на один глаз, рожа, как головка сыра оплавившаяся, матерится… аж заслушаешься. Сам тебя найдет… потом. Костыль звать.
– Хорошо. Пойду скажу спасибо доктору.
– Вещи тебе и тому чернявому уже собрали, – Атилла снова забралась под одеяло, – найдешь Клима, он в курсе. А я – отбой.
– То есть, пока?
– Да, доброго пути, Пес.
– Спасибо.
Вместо ответа из-под одеяла ему сделали ручкой и ткнули пальцем в дверь.
Доктор от него почему-то захотел убежать. Наверное, подумал, что Хаунду желается отомстить за собственное беспамятство после его бормотухи. Слинять у эскулапа не вышло, свою порцию благодарностей тот получил, выдав в ответ кучу советов и те самые компрессы в комплекте с тремя бинтами. Дас гут, йа.
Ерш и впрямь увязался за ним, даже сам собирал рюкзаки. Кот и его команда томились где-то отдельно, спрятанные от глаз станционных. Сама Кротовка жила и бурлила после вчерашнего. Что поделать, дни такие, тут люди легко погибают и быстро к этому привыкают. Жизнь-то не закончилась, хозяева сменились.
Службу, несмотря на анархические настроения, эскадрон нес серьезно. Второй сотник, Клим, уставший, закопченный вчерашними разрывами в чернь, злой как собака, мелькал на своей сивке туда-сюда, успевая возникать в нескольких местах почти одновременно.
– Скажем спасибо этому дому и пойдем к другому. – Хаунд махнул показавшемуся на платформе Гуне, не дождался ответа и отправился в сторону своей цели. – Ты идешь?
Ерш кивнул и пошел.
Вот так они и топали, часа уже как два.
– Чуешь что? – Хаунд посмотрел на Ерша.
– Воду?
– Да.
– Вон там.
Ерш показал влево.
– Река там.
– Я бы срезал, – проворчал Хаунд, – но там грязь.
– Месить не хочешь?
– Следы не хочу оставлять.
– Думаешь… – Ерш оглянулся. – За нами пойдут?
Хаунд хмыкнул.
– Да уверен. Ты зачем спер рюкзак Кота?
Ерш удивленно подвигал бровями. Типа как – я не я, лошадь не моя и все такое.
– Там флакон, его доктор открывал, – поделился Хаунд, – я его всю дорогу чую. Сколько там этой хрени?
Попутчик вздохнул.
– Штук десять.
– Бля. – Хаунд сплюнул. – Потому и жду хвоста.
– Может…
– Не догадаются? – Хаунд хмыкнул. – И действительно, откуда им… Ты как про наркоту узнал, дружище, и на кой ляд она тебе?
Ерш оскалился в ответ.
– Я ночью, слышишь, помогал же этим, бандитам, и старался тереться у заправки. Слушал, там же дырка есть в стене. А зачем, зачем… Вернусь я назад и чего делать? Лодка моя уже не моя, слышь, новую из дерева рубить, что ли? Толкну эту хрень, куплю новую. Мне без воды во, край!
И провел ладонью по горлу. Ну, да, натюрлих, а как же еще.
– Чего, слышь, не орешь про подставу и ваще? – Ерш смотрел на попутчика в явном недоумении. – Пес?
– Так. – Тот осмотрелся, завидев заросшую пещерку автобусной остановки. Напротив, через дорогу, виднелись почти рухнувшие дома и пара сносных сараев. Но в таких останавливаться нужно на ночлег, а пока топать. Да и кто знает – нет ли там каких новых жильцов?
– Так. – Хаунд показал на остановку. – Пошли отдохнем и переговорим.
Погода снова портилась. Серое скучное небо поплевывало холодными градинами вперемешку с крапающим дождем. Желто-бурое месиво по обочинам переходило в такие же желто-бурые и выцветшие посадки и кусты. Степь здесь вылезала отовсюду, стоило оказаться в разрыве пролеска, густо росшего между мертвым асфальтом и ржавой железкой.
– Давай-ка кое-что определим. – Хаунд, присев на остатки лавки, глотнул воды. – Не против?
Ерш огляделся, только сейчас сообразив, что внутри рукотворной пещерки он заперт в ловушку. Ружье – висит за спиной, нож… Против лохматой громады, сидящей и зло смеющейся видимым глазом, нож так себе помощь.
– Не против. Желательно, слышишь, культурно.
– А то как же. Без членовредительства, само собой.
Ерш успокоился.
– Значит, так, ихтиандр. – Хаунд решил заняться делом, между балабольством и рассказом о нужности Ерша, и подправить нож. Тот попался вроде бы и старый, из хорошей стали, но с новой ручкой, деревянной, обтянутой кожаными ремешками. И не нравилось Псу, что режик никак не хотел сбривать волосы с руки. Непорядок, натюрлих.
– У меня там дело, в городке впереди. Сделаю, и буду думать о мобильности. Возможно, твоя помощь придется как нельзя кстати. Тем более ты мне теперь не чужой вроде как. Пусть вместе не бежали, но готовились, жрали чего давали, груз сраный тащили. Ну, спер ты у Кота по дурости и жадности наркоту, верно. Думаешь, плохая идея, если присмотреться?
Ерш скривился, открыл рот. Хаунд решил дать ему ответить. Партнера все же следовало уважать, йа.
– Думаю, слышишь, что серединка на половинку. Могут они нас догнать? Могут, этот же, Филин, никуда не делся?
– Сечешь, мой сладкий рыбий принц, вещай дальше.
– А могут и не найти. Сейчас дождь пройдет, смоет, слышь, все к хрену и все. Ищи плотву на глубине, еба. Секешь, мой лохматый э-э-э…
– Не мучай голову, выдумывая что-то смешное, – посоветовал Хаунд, – голова у тебя работает логично, но вот какая фишка – не знаем мы, когда караван выпустят. Не знаем, будет дождь или нет. А вот чего мне точно известно, так это несколько неприятная вещь. Та красивая мадам, взявшая станцию, придерживается данного ею кому-то слова. Хер пойми, как она с такой малахольной придурью еще жива, но так и есть. И значит, чего нам ждать?
– Погони?
– Котелок жабьей икры и рагу из лягушачьих лапок этому вундеркинду! – Хаунд ткнул в Ерша пальцем. – Прямо как Иоанн Златоуст речешь, правду, только правду и ничего, кроме правды. И выйдут они, полагаю, в лучшем случае как стемнеет. Госпожа… сестра Атилла уговор не поломает, выведет их незаметно от кротовских с кинельскими, чтобы никто ничего не заподозрил в их сторону. А это, выходит, или в обед, когда пленных сгонят жрать, или в сумерках, как ужин случится. Хочешь поспорить на неделю твоей бесплатной службы на потом, про Кота, сейчас прожужжавшего Атилле уши, типа, выпусти да выпусти, хоть через мост и в обход, нам пора дальше двигаться, сроки горят?
Ерш мотнул головой.
– Вот молодец сейчас. – Хаунд скрипнул клыками. – У них там есть такая мелочь, как автоматическое оружие против наших двустволки и самоделки на семь патронов в барабане. Их пятеро, нас двое… полтора, скажем так… и у нас, Ерш, ханка этого истерика и наркомана. И они на нее рассчитывают все вместе, а не только Кот, чтобы по венам прогнать. Он-то, думаю, нужен Косте с товарищами, только чтобы у себя на месте их не загребли и не посадили на счетчик за этакую партию. А потом Кот сам скурвится, нарки долго никогда не жили и не живут… вроде как.
– Это, слышь, Хаунд, ну…
– Чего?
– Что делать будем и почему не злишься?
Какой хороший дер юнге, йа. Хаунду этот водоплавающий определенно нравился. Никаких метаний и мук совести, только желание принять превентивные меры. А здоровое любопытство – это вообще хорошо. Помогает верно оценить обстановку.
– Для начала поднажмем, дружище. Надеюсь, все выгорит. Если нет – будем драться, другого не остается. Можно, конечно, оставить рюкзак где-то здесь, с табличкой «Кому химической дури для мозгов – всем сюда, сторонних не беспокоить, собственность Кота». Но, сам понимаешь, вариант так себе. А если они нас догонят, то почему-то мне кажется, Ерш, что нам не светит спокойная беседа без агрессивных выпадов.
Хаунд попробовал нож и порадовался. Волоски не сбривались, но тот явно стал острее.
– Почему не злюсь? Не люблю долгов, а Кот с товарищами мне задолжал. Я, знаешь ли, особо рабами не торговал. Вообще, вроде бы. А тут эти господа пешеходы взяли и купили меня. И даже издевались, поносили помойными словами, потакая собственной скотской природе, и даже умудрились нанести мне физическое увечье. Глаз за глаз, кровь за кровь, хули. Ты со мной?
Ерш криво улыбнулся. Да, в парне есть стерженек, да еще какой.
– Мы с тобой все выяснили?
Ерш кивнул.
– Хорошо, тогда идем. Надо добраться до города. А идти еще где-то километра три, думаю, если ничто не помешает.
– Почему?
Хаунд вздохнул. И, выйдя наружу, показал на покосившийся знак. Две первые надписи сообщали о храме Пантелеймона и кафе «Отрада». Нижняя лаконично сообщала о расстоянии до Отрадного.
Дождь начался через полчаса, наверное, что так.
Мелкий, кажущийся обманчиво редким и медленным. Стучал по остаткам железа на крышах какой-то деревеньки с обеих сторон дороги. Лез за шиворот, в сапоги, стекал по лицу холодными дорожками. Заставлял почти бежать по черным огрызкам дороги Самара-Бугуруслан.
Хаунд перешел на бег незаметно. Ерш, пытаясь не отставать, то несся длинными прыжками, то, спотыкаясь, едва не семенил. Бегать последние пару лет стало непривычно, вот и поплатился.
Муханово, так назывался поселок. Надпись проглядывала через грязь на большом прямоугольнике, кое-как держащемся на двух столбиках, вросших в землю. Ерш хватал воздух широко раскрытым ртом, со злостью смотря на мелькающую впереди спину с рюкзаком. Вот только валялся в ангаре Кинеля как кусок дерьма, а туда же, несется, как хорошая савраска. А еще брат-мутант, вот ведь.
– Быстрее! – Хаунд оглянулся на него. – Мы не одни!
Ерш несколько раз оглянулся, пытаясь понять – о ком лохматый?! Увидел.
Дождь окрашивал мир осени в серое. Делал желтое мрачнее, темнее, размазывал охру и багрянец там, где текла река и стоял лес. Здесь, в блеклом умершем поселке, дождь просто слеплял вместе сущее в единую серость. Серые дома, серые рухнувшие заборы, серая выцветшая трава, серая напитанная водой земля.
И странные серые тени, почти незаметные, мелькающие с обеих сторон дороги, которые ловко прятались среди вездесущего местного камыша и плесневелых развалившихся досок у гаражей-холмов. Жемчужно-мерцающие капли скрывали за собой хитрых ловких бестий, легко исчезающими из поля зрения даже за дистрофичными выродившимися яблонями умершего сада.
Ерш, едва не сбившись, сподобился увидеть странно-пугающее чудо: серая тварь, ростом где-то по его грудь, вдруг перекатилась на четыре конечности, оттолкнулась, в прыжке уцепилась за ветку, перемахнула через лохматый мотоблок с остатками красной краски. Горбатая, коротконогая, быстрая бестия, размазанный силуэт, голова без шеи, черные провалы на бледном пятне лица. Вторая, третья, вон там мелькает следующая парочка.
Они выскочили на перекресток. Самый, мать его, натуральный перекресток. С самой странной картиной, виденной Ершом в своей жизни.
Высоченные темные и широкие силуэты, больше всего смахивающие на бочки. Только бочки почему-то с многоэтажный дом высотой. Сама развилка, разбитая, с дорогой прямо и налево. Рыжий огромный факел впереди, рвущийся из ржавого и длинного металлического скелета-вышки. И завалившаяся на бок фура, вся покрытая лишаями мха и вьюнком, с едва различимыми цифрами на дверях, двумя пятерками.
Серые, мелькающие на околице, не прятались, хотя пока и не торопились атаковать. Что-то их держало, не пускало вперед. Что-то…
– Сука! – ругнулся Хаунд, доставая револьвер. – Вот блядство!
Зелень, полупрозрачная, поблескивающая внутри изумрудными всполохами, поднималась от земли, вырастала над обочиной, липкая и начинающая густеть. Зеленый плотный туман, рожденный изниоткуда, по-хозяйски расползался вокруг, накрывая перекресток.
Сзади хлестко ударил выстрел. Ерш упал, как рак пополз вокруг, разворачиваясь и стаскивая ружье.
На околице разом загомонили серые, на глазах превращаясь из почти бесплотных хищных теней в… в…
– Обезьяны. – Хаунд хмыкнул, лежа на обочине и щурясь. – Натурально, обезьяны. То ли мартышки, то ли шимпанзе, не разбираюсь.
– А стрелял кто?
– Сам-то как думаешь?
Там, среди начавшего лить сильнее дождя, тоскливо, высоко и безостановочно выла серая обезьяна. Или мутировавшая тварь, смахивающая на нее.
Хаунд, вжавшись в грязь, шарил взглядом по поселку Муханово, искал стрелка. Грохнуло с левой стороны, пуля вжикнула почти над его головой.
– Интересные дела.
Ерш покосился на него с удивлением. Чего тут интересного? И понял.
Хаунд уже смотрел в другую сторону. На зеленый туман, поднимающийся выше, и на большие черные огромные бочки. На пяток серых теней, выскочивших оттуда и понесшихся к своим.
Выстрел щелкнул еще раз. Только теперь не в сторону Хаунда с Ершом. Через пару секунд выстрелы начали сливаться в трещотку боя. Вот такие дела.
– Знаешь, почему я люблю сам факт своей мутировавшей сущности? – поинтересовался Хаунд у Ерша.
– Почему?
– Потому что в чем-то мы с тобой куда сильнее обычных чистых людей.
Хаунд встал и нырнул в зелень, которая становилась все гуще.
Ерш выждал. Еще немного. Стрельба в Муханово тихонько смещалась в сторону Кротовки. Хаунда не было.
Он встал, доставая из кармана куртки бинт, чтобы намотать на лицо. А если не успел?!
Хаунд вынырнул из зелени, разорвав плавающие лохмотья тумана.
Оскалился и сплюнул.
– Пошли за мной.

Дорога ярости 10 
Зуб проморгался. С большим, надо сказать, трудом. Глаза как склеили, едва расцепил веки. Но смог.
Первое правило, когда приходишь в себя – оглянись и разберись. Оглядываться стоило вокруг, разбираться с ситуацией. Прямо про него сейчас. Был бы умнее, полежал, послушал, понюхал, попробовал бы понять – где, как, с кем и почему? Но Зуб просто открыл глаза и осмотрелся.
Тепло. Очень тепло. Уютно, не жарко. Так…
Руки-ноги свободные, хотя и тяжелые, шевелить не хочется. Ноет низ живота, это странно. Ну, куда занесло?!
Стенки неровные, блики от огня прыгают, извиваются червями. Это же… Это же сухой плющ, все в нем, прильнувшем к выгибающейся земле. Точно, стены земляные, прогретые и промерзшие, временем превращенные по потолку почти в зеркало. Там, вверху, рыжие отсветы стелились мягко и благородно, едва волнуясь.
И лежит он на вырубленных в суглинке нарах, застеленных самыми обычными досками, поверх них много мягкого, подающегося под пальцами. Шкуры, самые настоящие шкуры зверья, верно.
В карманах-нишах мягко светили свечи, толстые, вытопленные из сала, но почему-то не сильно воняющие. Или Зуб привык, пока лежал в отключке. Так-то воздух теплый, но не свежий – застоявшийся, пахнет едой, зверьем, травами, что ли? Точно, вон они, пучками по дальней стенке.
– Проснулся?
Шагов Зуб не услышал, мелькнул силуэт, волосы длинные и густые, рядом села хозяйка.
– Проснулся?
– Да.
– Хорошо, даже бояться начала. Ты был плох, мальчик.
Мальчик? Зуб присмотрелся, насколько позволяли скачущие блики.
Лет сорок, не меньше. Вытянутое лицо, тонкий длинный нос, глаза краешками чуть вверх, острые и лисьи. Рот казался длинным, губы у нее растягивались резиново, поблескивая от намазанного жира. Из одежды – свободные штаны и все. Кожа блестит, грудь прикрыта какими-то бусами, сплетенными в полукруг, от шеи и почти до живота. Вот так-так…
– Что помнишь?
Дичь какая-то… чего он помнит?
– Замерз. В машине. Где она?
– Нет бы спросить, как меня зовут.
– А как тебя зовут?
– А не скажу.
От жеж, еб…
Зуб рывком сел, уставился на нее. Со стороны очага, хитро сделанного у входа, донесся рокот. Черное, мохнатое и большое чуть повернулось, подняло кусок себя, блеснуло глазами.
– Эт че, блядь, за хрень?!
Женщина удивилась, оглянулась, поняла.
– Это не хрень, это Малыш. Он русский черный терьер… чуть-чуть подросший.
– Малыш?
– Да.
Зуб вздохнул. Ситуация казалась странной. И стремной. И…
– Твоя машина стоит у дома, я накрыла ее ветками, со стороны не видно.
– Спасибо. Я Зуб.
– А я ведьма.
А…
– Ну, обычно так ко мне обращаются. Приходят и орут, метров с двадцать. Ведьма, ведьма! Когда испуганно, когда наоборот. Я их лечу.
– Кого их?
– Местных, кого же еще. Училась до войны, в практику оказалась за Тольятти. Мы выезжали на практикум по травам, отрабатывали, собирая лечебные для лабораторий. Все умерли, от лучевой, от воспаления легких, кого-то убили потом. Я осталась, пришла сюда и живу. Лечу, роды принимаю, скотину пользую, даже свиней могу кастрировать. Ведьма… у меня шрамы вот тут, под ожерельем, страшные, значит, плохая. Никто не любит.
Зуб кашлянул. Покосился вбок и увидел кувшин и кружку. И сообразил – как жутко хочется пить. Ведьма все поняла, налила, протянула. И говорила себе дальше, не умолкая.
– Вроде привыкла одна, с Малышом говорю. Эти же не хотят разговаривать, зовут помочь, оставляют у пещерки еду, кожи, шкуры. Вода у меня тут дальше, сама из-под земли идет. Там у меня даже ванна есть, сама сделала, помоешься.
Зуб кивал и кивал.
– Я вышла посмотреть – что там такое? Грохочут тут не так часто, а это прямо бой. Все горит, дым, летают эти… смотрю – холодина туда идет. И тебя увидела, кричала, ты не слышал. Дождалась, пока закончится, и сразу к тебе. А ты все, провалился, холодный, твердый, едва дышишь. Хорошо, у папы тоже девятка была… или четырнадцатая… не важно. Твоя не заглохла, как будто тебя берегла, сама еле-еле чихает, но работает. Пришлось круг нарезать, чтобы новосемейкинские тебя не нашли, ты же через пост проехал, значит, дрался с ними. И…
Сорок лет? Зуб слушал, слушал и слушал. Ведьма без имени не умолкала, говорила и говорила, как прорвало.
– Эти штуки, холодильники, могут убить. От них не спрячешься за огонь, если открываются прямо над тобой. Ты звенел отсюда и досюда, растирала-растирала, спирту влила, в горячую воду запихнула, а ты не грелся. Пришлось… в общем, пришлось самой тебя греть. Ты не обижайся, я же только для тебя, и не больная, не с чего ничем болеть, одна здесь, много лет, а ты как колода, не двигался, не говорил, глаз не открывал… что делать было-то? Увлеклась, правда, немного, но ты не обижайся, пожалуйста, хорошо?
Зуб машинально глотнул воды. Понял природу ноющего низа живота. Посмотрел на нее.
Сорок лет, блин. Не рожала, сразу видно, ожерелье это… на голой груди… а она, грудь… эх… А у него дело, и есть еще хочется… А она красивая, ведьма-то эта сумасшедшая, не зря ведь имя не говорит, нельзя, если ведьма, имя говорить. И пахнет так сладко, как такое сейчас можно вообще? Кожа горячая, бархатная, трогать и трогать хочется, не отпуская… да что ж такое?!
– Не обижайся, – шепнули губы, оказавшиеся вдруг совсем рядом, – я просто очень долго одна.
А он и не обиделся.
Когда Зуб окончательно проснулся, она рассекала в пещере совсем без одежды. Что-то напевала под нос, смеялась и переставляла какие-то странные безделушки. Он смотрел на совершенно девичьи спину с задницей и улыбался.
Ведьма обернулась.
– А ведь тебя еще искали.
– Что?
– Огромная машина, боевая. Ходили с нее, вынюхивали там, у дороги.
Зуб скрипнул зубами. Искали, значит?
– Искали… на второй день.
Зуб уставился на нее:
– На какой день?!
Ведьма виновато улыбнулась:
– Не сказала, да? Ты два дня лежал.

Глава одиннадцатая. Неоцененная нормальная жизнь

Встретив незнакомца – проверь его тень
Песни Койота

Из тумана Ерш и Хаунд вышли как из воды, раскидывая тягучие плотные плети в стороны. Там, за спиной, продолжала грохотать какофония боя, смешивая выстрелы и дикие вопли серых.
Здесь, волнуясь под ветром, стлалась высокая трава, степь брала свое сильно. Рыжие блики от факела заливали мир вокруг сполохами огня. Черные огромные бочки мрачно высились слева. Дорога, светлея уцелевшими кусками, бежала прямо вперед.
– Откуда обезьяны? – Ерш оглянулся, вслушиваясь. – Мы же, слышишь, в России!
– Уверен? – поинтересовался Хаунд. – Может, тебе кажется.
– Да. – Ерш пожал плечами. – А ты нет?
Хаунд не ответил. Стоял, втягивая воздух и принюхиваясь точь-в-точь по-собачьи.
– Эй!
– Чего?
– Ты не уверен, что мы в России.
– А она осталась, что ли? – Хаунд прочистил горло, харкнув под ноги. – Сильная штука, как наждаком дерет внутри. У тебя тоже?
Ерш мотнул головой. Да, пройти через туман они смогли, но дышалось тяжело.
– Россия, Ершик, это леса, поля, речки чистые, небо голубое, травка с березками, деревеньки на пригорушке. – Хаунд хмыкнул, представив эдакое чудо. – А у нас с тобой жопа какая-то, срань и бедлам. Всюду людоеды, корысть, реки крови, наркомания вон и алкоголизм.
– Надо полагать, ты вчера прямо страдал от последнего.
– Это как раз по-русски вышло, с душой, расслабились, православно наколдырившись. – Хаунд усмехнулся. – Не будем терять времени, подаренного нам случаем, даром, и пошли-ка вперед, дружище.
– Так это самое, слышь, чего про обезьян думаешь?
– Обезьяны? – Хаунд уже начал топать вперед и оглянулся. – Хрен с ними, макаками голожопыми. Может, зооцирк тут оказался в Войну, вот тебе и обезьяны. Вернее, мутировавшие обезьяны. Мне вот крайне хотелось бы, чтобы на самом деле этих приматов перевозили куда-то по железке в момент удара. Знаешь почему?
– Неа.
– Если это и правда траханый зоопарк на колесах, то там точно хватало зверья куда серьезнее. И вот с ним мне сталкиваться совершенно не желается.
– Например?
Хаунд странновато хрюкнул, не оборачиваясь и явно посмеиваясь.
– Барсы, носороги… Насчет барсов вряд ли, а вот лев один точно был бы, или даже два. Медведь, как минимум, еще кто-нибудь волки те же самые. Хотя волков тут и своих, наверное, в лесничестве хватало.
Он вдруг остановился. Ерш замер, видя по напряженной спине, как Пес что-то почувствовал. Или кого-то.
Ружье Ерш не убирал с самого перекрестка.
– Долго мы провозились с дорогой, не видно ни хрена нормально, – проворчал Хаунд, – надо бы место для ночлега найти. Этих-то, глядишь, задержат наши блохастые друзья. А утро вечера мудренее.
Да-да, мысль правильная, йа. Только вот что-то не нравилось ему вообще и в частности, чем-то несло с той стороны, где прятался город. Чем-то очень странным и ни разу не встреченным, пусть и смахивающим на весьма знакомое. Но понять отсюда не выходило, хоть тресни.
Так… надо уже разобраться – что и к чему, перестать ждать непонятного и начать действовать. Натюрлих.
Что за огромные емкости, ему вполне ясно. Бывший газоперерабатывающий завод, бочки-цистерны нужны для хранения продукта. Факел горит аномально, но это как раз в порядке вещей для нынешнего времени. Мешают только сполохи, не дают рассмотреть ничего вокруг. Это плохо, йа.
Стоп.
Однажды Хаунду довелось топтаться на самой окраине города, где Самарка втыкалась в Волгу. Плавни, бывшие пристани и гаражи с лодками и катерами. Все сплошь в тине с камышами, воняет тухлятиной, болотом и ржавым железом. Заказ оказался на нескольких хитрых типов, живущих там и промышлявших грабежами. От погонь фейсов с Прогресса типы уходили, как ни странно, на лодках.
Хаунд тогда вдосталь натоптался в жиже, прятался в росших отдельными островками плакучих ивах, жрал огромных лягушек живыми и все пытался понять – как добраться к ублюдкам? Найти-то их он нашел быстро. Прямо в самом сердце гибельной топи на конце улицы Земеца, за руинами кислородного завода.
Мог бы, наверное, просидеть, не солоно хлебавши, еще с сутки, йа. Пока лягушки не перестали бы шнырять вокруг, проведя параллель между количеством плавающих в жиже оторванных голов их товарок и почти неподвижным волосатым монстром. Но природная наблюдательность и склонность к анализу его не подвела.
Не могли упыри, засевшие посреди камышового ада, не выбираться наружу в эту сторону. Как не крути, а чистая вода имелась только с этой стороны, вытекая родниками из-под проржавевшего буксира, лежавшего на берегу.
Вешки, метившие сразу несколько гатей, Хаунд умудрился найти к обеду третьего дня. Мятую старую банку, край черенка от лопаты, черепушку, торчавшую из водицы самой белой маковкой. Дальше вешки бросались в глаза автоматом.
Вот и сейчас, как в плавнях, он что-то зацепил самым краем глаза. Ну-ка, если подумать?
Присматриваться вот так, прямо сейчас, по желанию, не выходило. То ли прыгающие рыжие отсветы виной, то ли мастерство кого-то неизвестного, решившего сделать путь к чему-то важному заметным только для своих. От, тойфельшайссе, хитра голь на выдумку.
– Зырь, слышь, херовина какая!
Ерш показывал на что-то. И?
Хаунд даже рыкнул, йа, от свалившегося облегчения. Вот оно как, оказывается.
Просто торчащий кусок бампера, обломанный и ржавый? Ну да, натюрлих, если не вдуматься. Много к тринадцатому году каталось бибик без пластика повсюду, а именно с пусть и содранным, но хромом? То-то же.
Ерш пошел за ним, ничего не понимая. Но раз ведет, так ведет, и правильно. У этого парня стихия своя, водяная, тут вотчина Пса. А дядя Пес плохого, если речь идет о его жизни, не посоветует.
Впереди, в темноте над городом, заскрежетало, переходя в вой и рев. Ерш вздрогнул, Хаунд ускорился. Глаза цеплялись за выступы, кочки, торчащие куски непонятного происхождения, медный провод, почти бухту, весь в зарослях травы, кусок кирпично-цементной стяжки, непонятно почему валявшейся здесь. Ага.
– Хитер бобер. – Хаунд рыкнул и пошел быстрее, следую направлению, заданному едва заметной арматуриной, согнутой куда-то на север.
Рев, идущий от города и сверху, повторился. Только ближе.
Хаунд и Ерш почти бежали, прямо между баков для газа, которые башнями высились над ними. Бежали, делая хитрую петлю, снова попадая к полоске зеленого тумана, никуда не уходящего от перекрестка. Стреляли там куда реже, кстати.
Еле заметную стрелку, в самом низу ржавого выпуклого бока, Хаунд заметил уже на полном бегу, стараясь поторопиться. Рев воздухоплавающего нечто, явно прущего к ним, его сильно смущал. Казалось, что на хвост к ним желал сесть ни много ни мало, а натуральный дракон. В драконов Хаунд не верил, но крыложоры случаются разные. Вдруг тут перед Войной оказалось гнездовье, к примеру, беркутов?
Такую любимую в качестве вешек банку из-под лимонада, вытертую временем в зеркало, он заметил на заборе. И тут же ветер принес ему подарок – едва уловимый запашок давно умершего человека.
Рев надвигался, рокоча в темном небе и потихоньку являясь во всей красе, превратившейся в смазанное темное пятно над верхушками деревьев, прячущих подъем дороги к городу.
– Что это за хрень?! – заорал Ерш.
Хаунд не ответив, постаравшись побыстрее добраться туда, где их явно ждал мумифицированный труп. Глупо? Нихт, нормально. Человек, это точно, ржавчиной несет, кожаной курткой истлевшей, порохом из патронов к ружью. Прятался же он где-то, так? Или нет и просто помер тут?
Рев нарастал. Рев вбивал в землю страхом. Его силища пугала.
Нетленные мощи, торчавшие сапогами из невысокого мохнатого холмика за рухнувшим забором из сетки, вели как маяк. Хаунд поднажал, уже явственно понимая размер напасти, налетающей из-за спины.
Рев ударил еще раз. Ерш закричал в ответ, разворачиваясь и собираясь стрелять.
– Сюда! – Хаунд схватил его за шкирку, бросая над мумией, лежавшей на самом пороге схрона.
Ружье он цапнул, не давая палить. Не стоит дарить Коту с компанией такую наводку. Пусть себе думает, что хочет.
Оглянулся. Замер.
До твари оставалось метров двадцать. Огромная кожистая дрянь, вытянутая шея, тупомордая башка, темные провалы глазниц, раскинутые крылья. Разинутая пасть.
– Хаунд! – заорал Ерш.
Рев ударил, вбивая в землю, ощутимой волной пройдясь по телу, заставив дрожать весь ливер внутри. Хаунд скакнул назад, перепрыгнув через мертвяка. Пихнул того ногой, сбивая вниз, на ступени, рванул заскрипевшую дверцу. Уже в темноте нащупал засов, вбил его в паз.
За стальной пластиной зашипело, зашкворчало, пахнуло едким.
– Кислота. – Хаунд ругнулся, отодвигаясь дальше.
Рев ударил снова, сверху и удаляясь. Ерш, икая, искал в своем рюкзаке что-то. «Что-то» оказалось обычной свечкой. Запаленная – чуть подсветила семь ступенек, упиравшихся в порожек.
– Посвети сюда. – Хаунд показал на мумию. – Вдруг знакомый?
Разобраться в знакомстве не вышло. Лицо съежилось, усохло, туго обтягивая череп. Странно, конечно, что его до сих пор не отыскали и не сожрали… Хаунд осторожно, концом ножа, тронул куртку, истлевшую по рукавам. Перевернул лацкан и замер.
Разбегавшиеся по груди светлые кристаллы ему не нравились. В дрожащем свете набухшие белесые шишки едва заметно вздрагивали. Кто знает, какая дрянь жила в них, но больше всего они напоминали грибы. Догадка показалась верной, нож чуть отодвинул куртку, замер, показывая натянувшиеся светлые нити, соединенные с кристаллами и уходящие внутрь трупа.
– Грибница, сука. – Хаунд снял со своего рюкзака куда более полезные факелы, всученные в Кротовке. Запалил и спустился вниз.
– Жечь нужно?
Ерш смотрел понимающе. Дряни вокруг хватало всякой. Грибы-паразиты редкостью не были. Если на кого-то из них попали поры – капец тогда.
– Нужно. – Хаунд отступил, нагнулся, спускаясь в убежище. – Так…
Хороший схрон кто-то устроил, ничего не скажешь. На дальних полках открыто стояли канистры, блестели банки-коптилки. Амбразуры убежища, выходящие наружу, почти полностью заросли. Лишь в одной, через щель, можно было разглядеть хренов перекресток с зеленоватым даже ночью туманом. Крылатая паскуда, чуть не угандошившая Хаунда с попутчиком, нарезала круги неподалеку.
– Дырку заткни, чтобы не отсвечивать, – кивнул Пес и занялся освещением, – сейчас осмотр проводить станем.
Горючка в канистрах не выдохлась. Лампы зажглись, подарили свет и надежду. Быть сожранным тупыми грибами, впивающимися внутрь требухи и жрущим изнутри, Хаунду не хотелось.
Им повезло. То ли споры еще не созрели, то ли грибница все же померла, проживая на единственном попавшемся человеке и высосав его полностью. Одеваясь в проверенную до мелкого шва куртку, Хаунд покосился на сапог мумии, видневшийся на лестнице.
– Жечь? – снова поинтересовался Ерш.
– На хрена? Они же сами к тебе не переползут, а вонять будет, как будто мы тут свинью опаливаем.
Парняга согласился.
– Так. – Хаунд решил не ковыряться в пожитках помершего неудачливого туриста. – Что тут есть хорошего?
Ерш, уже хозяйничающий на полках, показал старые газеты, упакованные в пленку. Неплохо, не с лопухами же в кусты ходить?
– Консервы.
– Вздулись?
Ерш мотнул головой, мол, все нормально.
– Не надо их жрать. Ну если не хочешь помереть, конечно, – Хаунд ходил внутри небольшого помещения, рассматривая пол, – ботулизм, Ершистый, дрянь вроде говенная. Будешь блевать и сморкаться кровью с собственной требухой, покроешься чирьями и помрешь от кровавого поноса и остановки сердца.
– Да ну тебя, – обиделся Ерш, – чего ты меня за идиота держишь?
– А чо ты так обрадовался этим банкам? У нас с тобой есть сухари с салом, какого рожна тебе еще надо? Говна на лопате изволите?
Ерш не ответил. Хаунд нагнулся и с удивлением посмотрел на находку.
Записная книжка. Старая, с обложкой под кожу, не особо толстая, но плотная. И почти не заплесневевшая, только чуть пыльная, пожалуй.
«Это моя собственность, дерьма кусок. Попалась – найди меня и отдай. Морхольд».
Хаунд кхекнул. Неизвестный хрен с горы, да еще с таким понторезным погонялом, вызывал желание накидать ему по щам. Верни, ишь чего.
– Ты чего там? – поинтересовался Ерш, уже готовый жевать.
– Да… – Хаунд полистал страницы, заполненный крайне плохим, если не сказать хуже, подчерком. – Тут целый девичий дневник, как посмотрю. Излияния потертой души, вспоминающей былое и думы, само собой. Пойдет, удобно с собой носить.
– Ни хрена не понял.
– Говорю, Ерш, кто-то тут мысли свои записывал, изливал на бумагу накопившееся в прошлом. Недовольство, неустроенность, дедовское ворчание какое-то. И погонялу себя хрен явно выбрал из-за самовлюбленности.
– А какую? – Ерш пластал сало и вопрос, видно, задал из вежливости, успев потерять всякий интерес к находке.
– Морхольд, блядь. – Хаунд сел и достал одну из пяти оставшихся в портсигаре Морозова самокруток. – Он бы еще этим… Гавейном бы назвался.
– Морхольд?!
Пес повернулся к новому напарнику, порой удивлявшему. Сейчас, натюрлих, по голосу было слышно, что неведомый выпендрежник Ершу знаком.
– Знаешь?
Ерш кивнул.
– Я с ним работал даже. Два раза, да. Года три назад где-то. У нас там, гоняли в Димитровград. С ним, слышь, еще чечен был.
– Кто?
– Ну, чеченец, Басмач. Они там на ноги подняли братву местную нехило, а в первый раз он вообще шороху у сектантов навел. – Ерш хекнул, расплывшись в улыбке. – Упырю одному, слышишь, в сраку воткнул биту, бейсбольную. Во как!
– Эвон чего, – Хаунд посмотрел на блокнот чуть иначе, – дивные дела Господни, не иначе, промысел Божий привел нас сюда. А там не он валяется, весь съеденный грибами?
Ерш взял лампу, сходил и посмотрел. Издалека.
– Не. Точно не он. Я б узнал.
– Да? Ну ладно.
– Что написано то? Он вроде в основном стебаться любил, а не ворчать. Все подкалывал нас с Басмачом всю дорогу туда и обратно. Ну, вернее, обратно-то нам пиздеть и не довелось, слышь. Мы оттуда ноги едва унесли.
Хаунд задымил, подсветил себе страничку.
– Да он же этот был, как его… офисный…
– Планктон?
– Ты откуда, юноша, знаешь такие мудреные слова, позволь поинтересоваться?
Ерш усмехнулся и кивнул на записную книжку.
– Ясно. – Хаунд пробежался еще. – Я-то имел в виду боевых офисных бурундуков. Мне про них Лукьян рассказывал, хозяин одного кабака. Говорил, мол, до Войны на них он больше всего бабла делал, когда те приходили телок гулять, друг перед другом членами мерялись и шлялись на бизнес-ланчи.
– Чей-то это, бизнес-ланч? – Ерш раскладывал стеганый матрасик, прошаренный в Кротовке.
– Ты чего спать заваливаешься, водоплавающее? Тебе первому сторожить, потом меня разбудишь и уйдем, как туман начнет уходить.
– Думаешь, уйдет?
В голосе Ерша слышалась горечь. Йа, Хаунд сам не горел воевать с Котом при имеющемся раскладе. Но, мало ли, вдруг их там проредила местная фауна?
– Щас я тебе сказку на ночь прочитаю. – Он открыл страницу, хмыкнул и… – А, точно. Бизнес-ланч. Это такой хитрый обед, Ерш. Когда состоит типа из трех блюд, салатец, суп там, второе и компот. И вроде как в хорошей жральне да вроде не особо дорого.
– А в чем тогда хитрость?
Хаунд осклабился.
– В человеческих понтах и дурости. Салат еще куда не шло, если из овощей. Но если с этой херовиной… майонезом… ну, это типа если жир с травками растопить и с мясом, то вчерашний и не съеденный, из заготовок. Суп, чаще всего, растворенный бульонный кубик и половинка яйца. Остается второе. А бабло брали как за нормальный двойной жареный крыс.
– Нелюди.
– Хуже.
Эт точно…
Хаунд затянулся и открыл наугад. Хмыкнул, начал читать.

В 97-м женщины страны разом, без оглядки на немодное прошлое, надели джинсы-клеш с заниженной талией. При этом Москва и Питер, само собой, вовсю носили богохульные стринги и танга, а провинция держалась, покупая лишь православные почти шорты. 
Студенты 97-го добирались в Самару электричками, а чемпионом среди них была студенческая «абдулинская». Она перла со стороны Башкирии стальной двенадцативагонной гусеницей, раздутой от юных наглых организмов, жаждущих знаний и опыта. Понятно, что на самом деле все студенты жаждут другого, и электричка доказывала это всем своим существованием. 
Те самые электрички девяностых… Помните их? Большеглазые добродушные зеленые добряки из Риги, докатывающие свои последние сотни километров и уже ждущие участи металлолома. Деревянные лакированные скамейки и крашеные рыжим выгнутые фанерные поджопники. Неработающие печки, пиво без маскировочных пакетов, полные дыма тамбуры, четкие и одновременно ленивые менты в блестящих дерматиновых куртках. Непременно задрипанная гитара в углу, План идет по кругу, круг идет по плану… группа крови на рукаве… ангельская пыыыль… 
Студенты девяностых все же были чуть другими. Во многом – в частностях, мелочах, и в общем. 
Электричка постанывала и гудела не только от своей неумолимой советской дряхлости, фига. Девяностые и учеба в Городе неразрывно были связаны с сумками. Расставленными и распиханными на полках, встиснутых под сиденья, и летающих под ногами прытких безбилетников, удирающих от контролеров. Это сейчас родители благословляют своих чад на учебу съемными квартирами, билетами на автобусы, покупками бибик и совершенно бездуховными кусками пластика с электронным баблом. 
Сумки «Монтана», «Спорт» и «USSR», а также туристические рюкзаки и просто пакеты с парнями/девками в джинсе и надписями «Deep Blue» наполнялись жратвой, бюстгальтерами, шерстяными носками, домашней жаркии семками и обязательной картошкой. Все вместе оно нехило весило, оттягивало руки с плечами, порой странно попахивало, но было куда как более теплым и ламповым. 
Стальные длинные добряки пахли непонятной сладкой помадой, пафосным пивом «Балтика» и простецким «Толстяком», модным турецким нубуком и скрипящими кожзамом куртками, глупыми надеждами и мечтами, простенькой и понятной юношеской любовью, едкими мужскими «Долларами» и тяжело-сладкими пацанскими «Кингами», казахстанским полутравяным «Бондом» и свежеотпечатанным модным Кингом. АСТ только-только ставило на поток золотую жилу, и книжки с аляповатыми и не по теме обложками читали, через одного, все попутчики. 
Порой в тамбурах кого-то били ногами, но все же редко. Изредка, заставляя опускать глаза почти всех, неуклюже ковыляли двое пацанов в тельниках и с протезами. Первая Чечня уже закончилась, во вторую не верилось, но она уже воняла будущими кровью, порохом и сгоревшими жизнями. На парней старались не смотреть и подавали совершенно неохотно. Их же туда никто не посылал. 
…Да, именно так… 
Причем же здесь заниженные джинсы и стринги? Тю, да все просто. Девяносто седьмой и «абдулинская» электричка смогли поразить не меньше, чем девяносто шестой и девы топлес на пляжу. Так как именно здесь, повернувшись поглазеть на какую-то красотку, увидел перед собой те самые чертовы шнурки, вылезшие из-под этих вот низких джинсов. Богатая фантазия дорисовала все остальное. 
Мир все же был тогда ярче. Или казался. 

– Хера се они, слышишь, там жили… – обиженно протянул Ерш. – Поезда, книжки, картошка в сумках.
– Трусы с кружевами на бабах.
– А это как? А-а-а, слышь, знаю. – Ерш радостно, почти по-детски, улыбнулся. – Видел. В кантине девки стриптиз танцуют.
– Эт где? – между делом поинтересовался Хаунд.
– У летунов. У них там вообще весело бывает. Даже на гитарах играют.
Действительно, йа, весело у них там.
– А офисный планктон эт смешно, слышишь, Хаунд. Морхольд рассказывал, он там тоже поработал. Во жили люди, с утра подъем, чай горячий, вода с крана, ботинки сухие, эти, как их… автобусы. Или даже машины, у каждого почти. И у каждой.
– До сих пор гниют, – Хаунд сплюнул, – весь город в кочках, проседают, зарастают, сколько их было? Не война, так от выхлопного газа бы померли, наверное.
– Читай еще.
Хаунд покосился на него.
– Ты читать умеешь сам?
– Да. Но, слышь, у тебя здорово получается. Я как-то на службы ходил. К каким-то там, не знаю, короче, сектантам. Но нормальным, людей не жрали, хлыстами себе не били. Коммуна «Красный штат». Дед у них там проповедник, суровый был. Читал проповеди офигенно, слышишь?
– Почему был?
Ерш пожал плечами.
– Не поделили с красноглинскими чего-то. Те их и сожгли.
– Ясно. Тебе сказки на ночь не читали, часом?
Ерш не ответил. Посмотрел в сторону. Хаунд понимающе кивнул. Йа, сентиментальный парень, надо запомнить, вдруг пригодится. Почитать ему? А и ляд с ним, со временем, почитает.
– Щас… О, нашел. Сказка про менеджера-скинхеда.
– Кого?
– Да хрен знает, Ерш. Я ж не в курсе.
– Думал, ты тогда жил.
– Вот такой? Вся морда в шерсти и тогда жил?
– Ну, хрен знает.
– Слушать станешь?
– Да.
Хаунд внутри усмехнулся очередной порции безумия, свалившегося ему на голову. Ночь, зеленый странный туман, летающая хренотень, погоня, обезьяны. И он читает на ночь здоровенному лбу. Дас ист фантастиш, йа.

Бывшие футбольные фанаты – это нонсенс. Такое тупо невозможно, баста и точка. Перестал ходить на мяч, забиваться на после с парнями из другой фирмы, квасить все, что горит и тупо жить непонятной другим жизнью? Ничего страшного, внутри все такой же, сваренный из брусков холодной стали.
– Вася!
Ну, здравствуй, Василий, что ли… Приехал тогда с командировки. Намотав в очередной раз немало километров, от Магнитки, да-да, до Нефтекамска. А тут, надо же небывалое дело, новенький. Оказалось, даже мой сосед, сидит себе справа, мелькает рыжеватой бородкой, аккуратно подбритой в тонкие линии по щекам к вискам. Знакомое дело, надо же, где такое видел?..
К четырем часам нашего самарского, тогда шедшего вообще нога в ногу с Мск, времени делать становилось практически нечего. Почему? Потому как в Башкортостане все люди, умевшие что-то решать, давно уехали домой, к чаю, баурсаку с лагманом и прочим вкусным радостям. Даже если там вовсе не балеш с чак-чаком, а совсем даже обычные православные щи и чай из пакетиков. А сосед, становилось ясно почти безошибочно, жутко устал изучать тактико-технические характеристики отопительного оборудования. А еще он курил, угу.
– Пошли курнем.
Сигарета есть средство коммуникации и возможность поговорить наедине. Нарушать разговор за перекуром тупо невежливо.
– Василий?
– Михаил?
– На мяч ходить не перестал?
– С чего вдруг такие мысли?
– Ты ж хулс.
Василий поскреб бороду. Улыбнулся.
– Сильно заметно?
– Весьма.
– Раньше было дело.
Моя сестренка в восемнадцать влюбилась в радикального эколога, левого по призванию и анархиста по сути. Упорола в столицу, прожила год и вернулась. И продолжила борьбу с правыми. Как-то же так выходит, что где правые-наци, там и хулсы. И они жутко не любят шавок, ну, антифа, антифашистов. Так что увидеть хулса, пару раз влезая в эти дела, вполне возможно.
Когда учился и работал в охране, случалось охранять матчи и смотреть за восьмым сектором. Его-то наши хулсы с правыми облюбовали давно.
Но если честно, работе оно никак не мешало и на наших отношениях не отражалось, даже наоборот. Хулсы ребята бойкие, за словом и звездюлем в карман не лезут, распечатывая одно и другое сразу.
В июне, когда купаться сунется только самый убежденный любитель этого дела, контора бухала на небольшом теплоходике. Накидавшись как следует, кто-то заявил об обязательном крещении. Мол, тебе, уважаемый Василий, выпало тут же и немедленно окунуться. Сказано – сделано, хулсы, как старая любовь, никогда не ржавеют и не покрываются пылью. Вася сиганул в почти ледяную Самарку, хлопнул, вылезши, сто грамм и стал в доску своим.
А работал он шикарно, если не сказать больше.
Директором был у нас в то прекрасное добро-стабильное время питерский охотник и рыболов, поставивший на заставку Боярского во всем мушкетерском и ставший после такого Дартаньяном. Дартаньян хорошо делал некоторые вещи, как-то:
Выедать мозг через ухо по любому поводу, прилетевшему с Питера.
Очень интересно считать зарплаты, особенно при изменении мотивации и отсутствии контроля.
В рабочий день уезжать на лодочную и возиться с купленной моторкой.
Внимать мудрым речам главбуха, даже когда та лезла не в свое дело, и пудрить мозги своим женщинам.
Решать проблемы с теми, кто был его контрагентом, когда он сам был обычным менеджером по продажам в Питере.
Васе выпало работать с Ульяновском, а где тот, там и, скажем, Нурсултан. Известный на все Поволжье бизнесмен, меценат, селфмедмен и поклонник футбола. И, самую чуточку, сайентолог, ну, может и бывший сайентолог. Человек с хваткой, связями, умением работать так, что другие завидуют, и всеми прочими качествами настоящего делового человека. Разве что чуть порой избалованного. Но как и в любом бизнесе, такие люди, нужные как Роскосмос заводу имени Кузнецова, могут это себе позволить. Единственным плохим нюансом даже в текущий на дворе жирный тринадцатый год было нежелание организации грузить его в долг.
Когда что-то шло не по его сценарию, тот набирал Дартаньяна и они долго, божась, обещая и хваля друг друга, решали вопросы. Основным делом директора после этого было убрать в сторону ПДЗ. Ну, обычную просроченную дебиторскую задолженность, самое рядовое дело при работе в кредит.
И… И набрал как-то нашего коллегу – бывшего хулигана – человек Нурсултана, требуя немедленно и сразу отгрузить машину самых свежих и вкусных газовых колонок. И колонок-то ему требовалось не каких там Васе нужно отгрузить, а исключительно подешевле и ходовых, что сами себя продают. Само собой, что в долг. Опять.
Василий, строго смотря в стену напротив, вздохнул и, прослушав весь нагловатый полубред, очень по-деловому и крайне вежливо, ответил:
– Уважаемый Александр, к сожалению, не имею таковой возможности без закрытия долга по предпредпредыдущей отгрузке.
Судя по высоким тонам и воплям, доносящимся из телефона, в бедные Васины уши швыряли с того конца просто исключительное говнище, мерзкое, липкое и редкостное по консистенции дерьмо. Но Василий не сдался, вновь поразив нас всех дипломатией и тактом, отклоняя поползновения жаждущего колонок сотрудника Нурсултана:
– Нет, Александр. Именно, Александр. Да, Александр, вы верно меня поняли. Да, пусть он сам набирает директора.
На дворе жарило солнце, кипело лето, наш руководитель, полностью понимая всю важность своего присутствия в организации в самый сезон, изволил находиться на лодочной, ковыряясь в суденышке. Правильно, товарищ майор, надо же нервную систему расслабить. Именно так.
Не достучавшись до любителя рыбной ловли и катания с мотором, немного избалованный бизнесмен звякнул Василию.
Неизвестно, что точно было сказано с Ульяновска, хотя лицо нашего хулигана перестало быть каменным, но точку в разговоре поставил именно он:
– Я работаю на организацию. Если мне скажут, отгружу. Так разговаривать со мной не нужно. Идите на хер и всего доброго.
И отключился. Кто-то аплодировал стоя, кто-то охреневал и предвкушал будущие кары, Трусов, как обычно, считал профит по сделкам, Аня восхищалась и желала курить. В коридоре нам встретился багрово-яростный директор, летящий к Васе. И мы даже немного перепугались.
Но все обошлось. На годок. Через год, когда директор вернулся к Питеру, жене, Мариинке и бивню мамонта в Кунсткамере, Вася уехал проверять склады Нурсултана на предмет хотя бы какого-то наличия нашей продукции в счет долга. А вернувшись, обнаружил штраф в размере зарплаты за его любимую организацию. Штраф выписал куратор с Питера, и наш коллега, занявший самое важное офисное кресло в филиале, ничего сделать не смог. И точно, не из своей же стажерско-директорской зарплаты платить за косяки менеджера. Ясен пень, он же виноват.
Если честно, я до сих пор восхищаюсь твердостью характера Васи, так красиво сказавшего в тот день:
– Идите на хер.

– Мужик, чо… – Хаунд довольно хмыкнул. – Ты все понял? Э, юноша?
Ерш, похрапывая, дрых без задних ног. Хаунд повозился в рюкзаке, отыскивая истинное сокровище – механические большие часы, найденные в карманах Морозова еще во время выпивания с закусыванием и спрятанные до поры до времени.
Яволь, герр Ерш, дрыхните. Через два часа подъем. Лучше подвыспавшийся напарник, чем напарник, заснувший на дежурстве. А он пока найдет, как себя занять. Лампа горит, есть чем подымить, натюрлих, а записную книжку, неведомо как оставленную здесь каким-то знакомцем Ерша, читать интересно. Да еще в ней и историй до хрена. Самое оно, когда надо скоротать время.

Дорога ярости 11 
Зуб не злился. На что? Он еле-еле выжил, ведьма без имени спасла его. Два дня? Плохо, но справиться можно. У него дело, а он просрал сроки. Ничего, сейчас постарается нагнать.
«Ласточка» принялась сразу, как будто и не стояла посреди ледяной аномалии в разгар осени. Он проверял ее полдня, вполне понимая – тратит время, сильно тратит. Но это машина, и если что не так – конец всему. И ему тоже.
Ведьма стояла на своем склоне, положив руку на голову Малыша. Пес, раза в полтора больше, чем должен быть, вывалил красную лопату языка. Зуб помахал рукой, закрывая дверь. Спасибо, чего уж.
На месте, где его застали «морозники», Зуб побывал сразу с утра. Исползал на животе все вокруг, ища новые следы от покрышек. Нашел сразу несколько, поняв, что кто-то еще должен был его искать. И наткнулся на нужные, широкие, ребристые, в самом конце. Так…
Они все же его обогнали. И теперь догонять надо самому Зубу. А ему так хотелось увидеть тяжелую махину первому, сидя где побезопаснее и рассматривая горизонт в трубу. Ну хорошо, догонять так догонять. Жаль, боеприпасов не так много, как хотелось бы.
Зуб смог зарядить правую коробку для ракет. Он сильно сомневался в удачности залпа, но это лучше, чем ничего. Овальные болванки с перьями хвостов были пробными. Он даже почти перестал бояться их детонации во время езды по Москве. Их не кидало, конечно, по багажному отсеку, Зуб хранил их в специально вырезанных ячейках большого куска пенопласта, жестко закрепленного на днище, но все же…
Прямо до Красного Яра. Потом направо, на Хилково. И до упора, через Тимашево, если верить карте. Погнали!
«Девятка» побежала почти радостно, как застоявшийся конь. Зуб начал набирать скорость почти сразу, опасаясь встретиться с кем-то из Воронов, еще отправленных по его душу. Да и в Красном Яру, надо полагать, вполне хватало любителей не выяснить «как дела» и «не надо помочь?», а тупо постараться догнать, забрать и нагнуть. Мир после падения Рубежа стал шире, но ни черта не поменялся по сути.
Зуб гнал вперед и считал наличные силы, включая два полных барабана к штуцеру, полтора магазина к укороту, три обоймы для пистолета и прочее. В прочем дебете значились непонятные ракеты, два заряда картечи в «моссберг» и полная лента на сто к курсовому пулемету. Ничего другого, кроме пары ножей и набора инструментов, включая пожарный топор, у него не было.
За два дня успело распогодиться. И снова стать сыро-мрачно. Желтое, явно трепыхнувшееся напоследок к теплому небу, умирало на глазах. Серое, бурое, черное, никаких других цветов, кроме грязной охры, пятнами мелькающей на драном картофельном мешке полей по обочинам. Ветер хлестал сильными порывами, гоняя обломанный сухостой и вездесущее перекати-поле.
Блик с правой стороны Зуб поймал на автомате, и тут же притопив, решил проскочить на всякий случай. Туда, к почти ровной аллее из кленов, с трассы уходила дорога. А вдалеке, за разросшейся посадкой, виднелись высокие острые ангары. Совсем неплохо для рыцарей с большой дороги, любителей повыпотрошить проезжих с проходящими. Стоило…
Ветер притих всего на пару секунд. Зубу хватило это времени, чтобы заметить струйку черного дыма, идущую впереди из-под обочины. И подозрительно высоко торчащие кусты.
«Девятка» взвыла двигателем, бросаясь вперед. Кусты дрогнули, даже через работающий мотор донесся басовитый рык. Длинная прямоугольная морда, горой возвышающаяся над высоченными колесами, появилась тут же.
Обваренный ржавыми листами «кировец», старый колесный трактор, тяжелый, как наследство СССР, и такой же надежный, украшенный бульдозерным ножом, вырос над дорогой. «Ласточка», входя в вираж, прошла в полуметре от него. Трактор, позванивая, все равно тяжело ухнул, выкатываясь и звякая шипованной полосой, свисавшей сзади.
Такую же, оскальзываясь на специально накиданной грязи, впереди растягивал какой-то хер в камуфляже. Зуб был готов стрелять, нажал на педаль, запуская электроспуск и заставляя ПКТ загрохотать, выплевывая несколько пуль, обычных и трассирующих, так страшнее. Хер замер, а «ласточка», юзом пройдя по чавкающей земле обочины, пронеслась мимо.
Блик был неспроста. Это Зуб понял, катя мимо поворота. Две «газели», поставленные на вездеходные покрышки и поднятые на самодельные рамы, уже перли к нему. Новая погоня началась, не дав ему проехать несколько километров спокойно.

Глава двенадцатая. Треск выстрелов и предсмертные хрипы

Поспешая – смотри под ноги
Песни Койота

Раз-два, раз-два…
Вспотел даже Хаунд. Они с Ершом бежали уже почти час, путая следы и стараясь оторваться. Ряды караванщиков, упавших им на след, за ночь проредились на одну единицу. Бахали им в спину в четыре ствола. Сейчас пока молчали, явно экономя.
Так уж совпало, йа, что туман разлетелся в стороны, наступило утро и проснулись обе стороны конфликта. Третья, обитатели города, пока предпочитала не вмешиваться, удивляя самим подходом к ситуации. Особенно памятуя о вчерашнем нападении бандерлогов на группу Кота.
У Хаунда с Ершом оказалась фора: они перебрались через раскинувшееся на въезде море грязной жижи с помощью накренившегося столба электропередач, перемахнули на ту сторону на лопнувшем кабеле. И закрепив его на куске дорожного ограждения, отправились дальше. Половину пути до покосившихся стен какого-то автохозяйства им пришлось ползти. Караванщики открыли пальбу, желая прижучить двух своих бывших рабов.
– Я как говна пожрал! – фыркнул Ерш, вытирая лицо, измазанное в грязи и прилипших былинках. – И…
И заткнулся, глядя на медленно звереющего Хаунда и его бороду, после марш-броска по-пластунски больше всего напоминающую веник в общественном сортире.
– Налево ползи! – Хаунд оглянулся, наблюдая за манипуляциями караванщиков, колдующих возле столба. В саму жижу они уже сунулись, Костя сдирал налипший слой черного с помощью ветки.
– Там дырка в стене, ныряй. – Он нахмурился, ощущая, как гнев со злобой, так надолго отправленные в спячку им самим, потягиваются и кровожадно озираются вокруг. – Будет им щас прямо тут Арденнская мясорубка.
– А?
– Ползи, блядь!
В прореху бетонной плиты, удерживаемой на соплях и честном слове, Хаунд ввалился совершенно озлобленным. Довеском к плохому настроению и погоне за спиной добавился разодранный рукав. В лоскуты просто изнахратил, мать их, тойфельшайссе!
– Знаешь, Ерш, – Хаунд встал, отряхивая одежду, – из-за чего оно все вообще?
– Из-за спертой наркоты?
– Из-за людей, забывших Господа Бога нашего, заповеди его и возжелавших всяких непотребств, не думающих о своих грешных душах, гореть им в Аду.
Ерш странно кашлянул, глядя на него.
– Вот! – Указательный палец Хаунда уставился на него. – Ты небось думаешь о моей поехавшей кукушке. Хрена лысого, дорогой камрад водоплавающий, она у меня потекла. Просто дядя Хаунд долгое время спал. Даже слишком долгое, ажно три с половиной дня скрывал свою настоящую суть и звериную натуру. Бегаю я тут от них, ручку мне свою жалко, пукалка у меня непонятная, глазик херово видит, да еще и замотан. Ничо… я и так сейчас обращусь в бич Божий и обрушу весь свой гнев на этих идиотов. Лучшая защита, брат Ерш, это нападение. Понимаешь?
– Не совсем. – Ерш кашлянул. – Как, слышь, мы этот самый гнев обрушивать станем, если у нас ружье, левольверт, топор и два ножа?
– Ну, Ерш, во-первых, ножей у нас несколько больше, – поделился Хаунд, усмехнувшись, – во-вторых, преследователей все же стало поменьше. И это не обманный маневр с их стороны, ведь Филин сейчас там, ищет вместе со всеми, как перебраться. А отсутствует, судя по всему, Сипа. Этому факту я как раз не удивлен, он у них просто сам просился помереть, честное слово.
– Лады… – Ерш оглянулся. – Гаражи, ангар вон, стоянка большая, техники куча. Предлагаешь брать из засады?
– Именно так. – Хаунд выглянул в дырку. Дело у упырей-караванщиков спорилось, Филин, забравшийся на столб, старательно пытался разрубить жилы еще одного провода.
Так, майне херрен, что же вам тут подготовить? Он огляделся, уже начиная видеть диспозицию превентивного удара.
Дивное дело – случай. Хаунд рассмотрел остатки надписи на большом щите, украшавшем ангар.
– Ерш, у меня не галлюцинации, там вон написано – Спецсервис?
– Да.
Гут, зер гут. Осталось только избавиться от хвостов. И потом заняться поисками своего сокровища, раз уж случай занес его ровно куда необходимо.
Так… Что тут и как, йа. Хаунд втянул воздух, поймав что-то интересное, и отправился к двум тракторам, прячущим между собой неизвестное пока, но явно ненормально-аномальное что-то. В бою все пригодится, особенно если знаешь какие-то дополнительные опасности. Жаль, времени мало, натюрлих.
Воздух мерцал у задних колес. Искрил, перекатываясь жаром, прятавшимся где-то под асфальтной крошкой. Это казалось весьма многообещающим.
– Ерш, сюда смотри! Видишь?
Ерш кивнул… секунд через тридцать после разглядывания.
– А ты как узнал?
– Пахнет. Запомни это место, может пригодиться, если что.
Хаунд покрутил головой. Не складывалась головоломка, как не хоти обратного. Было бы нормальное оружие, можно было бы устроить перестрелку. Но против них есть даже пулемет, если, конечно, ПК Большого не реквизировали анархо-борцы за всеобщую свободу и счастье. И тут, на почти открытом дворе сервиса, Большой уделает их как Бог черепаху, нашинковав стальным чесноком. Надо было идти дальше, искать развалины или сквер с парком, разросшиеся до джунглей.
Хотя…
– Они пойдут разведкой. Зайдут с нескольких сторон, но двое, скорее всего, двинутся, как мы с тобой. – Хаунд огляделся. – Ползи вон туда, за снегоуборку.
– За что?
Пес ткнул на огромную желто-грязную халабуду с гигантскими ножами-отвалами.
– У тебя будет два выстрела. Первым – постараться зацепить одного, вторым – не дать дернуться другому. И у тебя, Ерш, хрен получится, потому как там картечь в патронах, разлет большой. Но они-то не знают, все равно пуганутся.
– А ты?
– Побуду наживкой. Глядишь, сработает.

Филин проник внутрь базы через ворота, обойдя по стене. Втянул воздух, надеясь уловить что-то нужное. Не верилось ему в простоту погони за ублюдками, навязанную Котом. И заниматься ей не хотелось. Если бы не плата, обещанная, как сказал Кот, в Бугуруслане, хрен бы сунулся искать выродков. Да в жопу, искать приключений вместо нормальной работы.
Но, конечно, выгода и есть выгода. Особенно когда дома семья, батек, мать больная, две сестры и свои детки без мамки. Тут и рабов погонишь, и наркоту потащишь. А если сопрут зелье, так пойдешь по следу. Вот он и пришел, понимая – щас оно начнется. Лохматый не прост, хитрая сука, всю дорогу корчил из себя почти сраную монашку, в руках свою натуру держал. А по глазищам-буркалам видно сразу – зверь. А любой зверь опасен не только лютой злобой. Хитростью своей, чутьем и врожденными инстинктами.
Дурачина Большой, заходящий с другой стороны, пока не показывался. Проломов в стене напротив не наблюдалось, глядишь, додумается не прыгать через бетонный неровный гребень. А… хрен там, вон, подтягивается.
Кот и Костя показались в дырке, куда нырнули беглецы. В сборе компания, охота начинается. Филин мелкими шажками добежал до просевшего на раму длинного автобуса. Поднялся внутрь, пригибаясь, двинулся к заднему обзорному стеклу. Вряд ли лохматый с дружком подкинут возможность легко их шлепнуть, но мало ли?
Когда выслеживаешь зверя, то лучше приманить и сесть подождать, так спугнешь куда меньше. Но если уж судьба заставила искать, то ходи как вода течет – неслышно и перекатываясь с пятки на носок. Ржавый старый рыдван не скрипел, не проседал и не охал гнилым нутром. Филин добрался куда наметил и пригнулся, рассматривая внутренности большого двора.
Твари давно могли удрать дальше, кто же спорит. Но проверить надо, тут даже начавший помирать мозг Кота был солидарен с остальными. Ушли – есть он, Филин, найдет. Здесь? Тогда помрут.
Грузовики, несколько контейнеров, с десяток легковушек. У них, у батька Филина, была вон такая, старая «одиннадцатая», всем гамузом на ней катались по грибы и просто на речку. Контейнеров штук пять, два морских, остальные пятитонники. Непонятно откуда взявшаяся пыль летала туда-сюда. Грязь повсюду, само собой, пыль с грязью вместе, что за жизнь?
И цепочка следов по грязи, даже две, идущие к большому ангару в самом конце. Филин заворчал, совершенно не веря увиденному. Специально оставленная замануха, ничо больше. Где эти клоуны, интересно. Так…
Ствол двигался вслед глазу, тыкался пока молчащей смертью в один железный хлам за другим. Выходите, утырки, хватит ныкаться, серый волк пришел. Вон, вижу, тот, что поменьше, свернул куда-то за легковушки, след дальше не виден. А где большие отпечатки образины с бородой, а?
Филин замер, пытаясь понять и возвращаясь назад взглядом. Цепляясь за плохо видимые отпечатки ног, только-только шедших вместе и вдруг расставшихся, осиротив те, что поменьше. Где же?.. Ну?
Вот. Нашел. Прямо за рыжим строительным Камазом, тут пропал этот, как его, Пес, верно. И куда же он делся, интересно? Филин замер, задержав дыхание, приподнял ствол пытаясь рассмотреть самый краешек самосвального кузова. Твою!!!
Отпечаток он увидел один. Ровно на кабине, сверху. А сам чертов грузовик стоял метрах в двух от рухнувшего офисного здания. Ну, как рухнувшего? Ровно как зуб сломанный – огрызки одни пеньком торчат, а на улицу куча щебня. И он, дурень, туда подняться снаружи не смог. А отсюда?
Сбоку хрустнуло. Заорал Большой. Филин обернулся вправо. Ровно для того, чтобы заглянуть в ствол револьвера в левой руке лохматого, повисшего обезьяной на обрубке несущей конструкции здания. Держась покалеченной рукой.
Бух! Шевельнулись губы Хаунда. Выстрел у него был ровно один. Больше три оставшихся пальца выдержать не могли. Он и так-то смог повиснуть только на кураже и ярости.
Дырка во лбу Филина образовалась небольшая. А вот ржавые внутренности кузова и осколки стекла разом стали красными. Ну а хули, револьверная пуля шутить не любит.
Особенно когда в упор. Натюрлих, сука, гори в Аду.
Хаунд спрыгнул, оттолкнулся от хрустнувшей крыши вросшей в землю «реношки», плечом выбил стекло, залетая внутрь автобуса, ставшего склепом. Рванул на себя тело Филина, стаскивая АК с плеча и прикрываясь мертвяком. ПК ударил короткими очередями, пробив грудь караванщика-следопыта и чуть не задев остаток правого уха Хаунда. Ствол не подавался, а торчать жопой кверху, пытаясь забрать оружие, могло стать ловушкой, шайссе!
Он рванул РГД-ку, торчавшую в кармане, и ссыпался наружу, пригнулся, чувствуя семь шестьдесят два, терзающие дряхлое тело автобуса. Ушел вбок, скрываясь за самосвалом, ожидая Кота с напарником. Звон по кабине подтвердил догадку. Вот оно и началось, хотя самого опасного Хаунд из игры выключил. И гранатой разжился, йа.
Пес нырнул под раму следующего, короткого и мордастого Зилка, юзом прошел под ним, сел, прижавшись к чудом продержавшемуся столько лет колесу. Замер, вслушиваясь и втягивая воздух. Ну, ребятки, сюда, дядя Хаунд жутко устал от вас и очень хочет еще немного крови. Ее, мать за ногу, гешмект на языке, вкус вашей крови, натюрлих.
Ерш, прятался в проломанном спальнике грузовой фуры, на свою беду закатившуюся сюда в Войну, и корчил рожи. Хаунд знал, куда смотреть, потому не боялся за него. Без Филина эти олухи его так просто не заметят.
Так… ждать, слушать и чуять. Втягивать носом воздух, не давая ему просто так растворяться в легких и крови. Так…
Большой, едва уловимо звеня лентой, обходил его со стороны дальней стены. Крался там, перемещаясь аккуратно, и все же выдавая себя. Иди, братишка мутант, мы с тобой должны станцевать танец ножей, абер лангзам-лангзам, карусель стали и красных брызг. Он пока далеко, хорошо.
А еще его там ждут два ствола Ерша. Это совсем круто, йа.
Оставшиеся караванщики обходили Хаунда с двух сторон. Умело работая командой, как единый механизм. Только с изъяном, появившимся недавно. Наркотики есть зло, с этим Хаунд не спорил. Особенно, когда нарк много двигался и потел. Чуткому носу такое уловить – как два пальца обоссать.
Кот был справа. Пыхтел, потел, вонял мерзостным запахом дерьма, принимаемого каждый день. Чертов идиот, думкопф, право слово, даже стыдно будет его убивать. Если, конечно, не найти сортир и не утопить его в нем.
Стрелять левой Хаунд учился явно в прошлой жизни. Никаких проблем у него эдакий фокус не вызывал. Точно так же берешь и херачишь, как тыкая пальцем в нужное место. Аллес гут, йа.
Костя передвигался аккуратнее, его Пес чуял хуже, а слышать вообще почти не слышал. Так что, как не хотелось бы иначе, но пули пойдут в пользу Константина, а Коту достанется граната. Не должен промахнуться.
Гладкое зеленое яйцо улетело вверх, не зависая и несясь вниз точно по заданной параболе. Кот заорал, прыгнул куда-то, хлопок почти слился с его суетой и дерганьями. Порохом пахнуло сильно, сбивая запах Кости, но Хаунда уже не оказалось на месте. Подпрыгнув и перекатившись через капот «Зилка», он всаживал пулю за пулей в сторону уходящего от них караванщика. Кота Пес не заметил, потому пришлось скатываться вниз и перебежками уходить дальше к ангару, выманивая Костю на себя.
Тот попался, шагнул следом, вскидывая ружье.
Ерш, дождавшись своего часа, жахнул с первого ствола.
Картечь, взвизгнув рикошетом от легковушки, все же зацепила его. Костя зашипел, отшатнувшись под такую удобную защиту тракторов. Спрятался, наверняка виднеясь Ершу через высокую кабину. Присел, темнея макушкой и став такой манящей целью.
А Хаунд увидел и понял то, о чем Ерш точно забыл. Большой, вынырнув из-за снегоочистителя, легко поймет, откуда палит стрелок. И тогда…
Ерш выстрелил со второго ствола. Жахнул так, что проломил верхнюю часть кабины трактора, засыпав Костю осколками и разорванным старым металлом. Тот, само собой, йа, шарахнулся назад. Ровно в мерцающее жаром странное место.
Большой вскинув ПК, ударил очередью в пластиковый короб на самой макушке фуры, спрятавшей Ерша. Хаунд выстрелил почти одновременно, выпустив оставшиеся три пули, надеясь сбить прицел, попасть в самого пулеметчика, и не дать ему убить союзника. Кота-то Хаунд так и не заметил.
Костя заорал, дико, страшно и умирая. Голубое пламя моментально взметнулось огромным распустившимся тюльпаном, охватывая тело караванщика полностью, плавя одежду с экипировкой, раскаляя металлические вставки, запалив паяльную лампу, на которой поджаривался неудачливый работорговец.
Сожженным шашлыком завоняло сразу, сгоревшие волосы в густом мясном запахе почти не ощущались. Костя заткнулся на высокой ноте, упав дымящейся и полностью обугленной тушей, три секунды назад бывшей живым человеком. Плохим, но все же живым.
И такой вариант Хаунда устраивал полностью. Натюрлих, собаке – собачья смерть.
Сгорел, сука, на работе. Отлично.
– Пес, тварь!
Большой, отбросив ПК, ревел медведем. Что с пукалкой у него? Хаунд оскалился. Самого ублюдка он не смог зацепить, револьвер-переделка плевал заряды как Бог на душу положит, верно. Но в сам пулемет дико случайно, но попал. Видно, в сам механизм перезарядки, не иначе. Просто так ни один дурень такой козырь не выбросит. Или выбросит?
– Иди сюда!
Хаунду очень хотелось выругаться, особенно после красного и разбрызганного, виднеющегося на пластике спальника. Ерш там не виднелся, в отличие от торчавших вверх стволов ружья.
Хаунд, понимая, что тут торопиться не стоит и сдерживаться не надо, довольно хекнул. Его все устраивало. От слова совсем, йа.
– Большой, еб твою намотай, ты честного рыцарского поединка хочешь? Нож против ножа, кулак против кулака, зубы на зубы? Уверен, херов ты трус?
Большой, выйдя из-за прикрытия грейдера, рыкнул.
– Ты кого трусом назвал, гнида лохматая?!
Да-а-а… он желал боя лицом к лицу. Мужик, чо. Хаунд вышел навстречу:
– Тебя, сыкло! Чо ты прячешься за маской? Или ты там принцесска Ириска, губки бантиком, под красноголовую сосачку заточены? Так их есть у меня в штанах.
Злить врага всегда хорошо. Поносить и заводить – тоже.
– Я…
Большой потащил балаклаву. Хаунд хрюкнул, понимая, какого дурака подкинула ему судьба. Попавшегося на разводку идиота, совершенно не понимающего простейших вещей. Это даже неинтересно, это просто скучно. Но таким случаем грех не воспользоваться.
Топор и впрямь не был «судьей». Но в руке лежал очень удобно и в цель летал лучше некуда. Вот прямо как сейчас, прокрутившись, как мельница крыльями, и воткнувшись успевшему все же дернуться Большому в шею. Но не в голову, куда метил Хаунд.
– Ты…
Большой схватился за топор, врубившийся почти по самое топорище. Качнулся, блестя глазами. Двумя обычными и двумя слепыми, рудиментарными, бородавками видневшимися под нормальными.
– Я еще тот подонок, да-а-а… – согласился Хаунд, подкидывая в руке метательный нож, уведенный во время сборов в Кротовке у кого-то из спящих конных. – А вот ты форменный дебил.
Клинок вошел в правый глаз, легонечко чпокнув и поблескивая пяткой. Большой рухнул полностью, да так и остался лежать, потихоньку затекая кровью вокруг себя.
– И это все? – Хаунд покрутил головой и поискал глазами Кота. Но тот не обнаруживался. Только от этого не стоило чувствовать себя победителем. С поганца хватит ума, если выжил, попытаться ударить в спину.
Где там дробовик этого здорового идиота? Хаунд засунул в карман куртки второй магазин, заряженный полностью. Взял «вепря» и направился искать Кота. Извини, Ерш, тебе придется потерпеть, йа.
– Какие, однако, интересные находки встречаются в нашей странной жизни…
Кота он так и не обнаружил, стоя у места разрыва гранаты. Крови оказалось немного, а ее засохшие капли четко показывали, куда делся последний из его новых врагов. Удрал через ворота, как последняя трусливая шавка. Точно, йа.
Вот тут он валялся, скорее всего, контуженный. Не очень сильно, так, звон в ушах и ноги не держат. Как перестали дрожать, Котеище сделал их наружу, кинув всех своих компаньонов, даже Большого, наверняка тогда еще живого. Понятно, что с топором в шее жить мутанту оставалось не так и много, но все равно стремно. Совершенно, как это… а да, не по-пацански. А еще корчил из себя крутого перца, натюрлих.
Хаунд задумался. Недолго, так, прикинуть – что и к чему. Покосился на ангар, который следовало обследовать на предмет наличия самой цели этой экспедиции. Посмотрел на развороченный спальник фуры, сплюнул и пошел проведать Ерша. Долг платежом красен, а парняга все же помог. Без него эта небольшая бойня вполне могла закончиться иначе, йа.
Забраться на фуру оказалось делом пары секунд. Хорошее настроение, немного здорового сна и потянувшиеся наконец-то резервы организма сказались в положительную сторону. Хаунд ощущал себя на все сто двадцать процентов коэффициента полезного действия. Дас гут, йа, зер гут!
Ерш лежал, уткнувшись головой, мокрой от крови, в собственную руку. Двустволку он не выпустил, хотя толку от нее теперь не было вовсе. Но парень молодец, встретил прямые попадания настоящим воином.
Хаунд приложил ладонь к шее, пощупал пульс. Сплюнул, вставая, и стащил с пояса Ерша флягу с водой. Открутил крышку и вылил ее, почти полностью, на башку хозяина, размывая кровищу. Ерш скрипнул зубами, застонал и перевернулся.
– Знаешь, Ерш, сегодня день счастливых стечений обстоятельств, небывалого клева на форменных сумасшедших и ничем не объяснимых чудес. Такого еще не видел.
– А? – Ерш смотрел одним глазом. Правильно, второй-то густо заплыл натекшей кровью. – Что ты не видел, Хаунд? Дырки в людях?
– Настолько пиздатые, с твоего позволения, дырки. Аккуратные, мать их, отверстия калибра семь шестьдесят два, оставшиеся от пуль, насквозь прошедших через твое плечо и сраный, мать его, трицепс навылет. И касательное по твоей не самой умной голове. Ты, водоплавающий, неужели забыл о Большом с его тарахтелкой?
– Это из-за них я никак не умираю?
– Именно, камрад. Сейчас мы будем тебя лечить. А потом я пойду за Котом.
Ерш прищурился, пытаясь отскрести второй глаз от уже вязкой крови.
– Он живой?
– Да, только чуть подранный. Но это к лучшему, след легче брать будет.
– Может, слышишь, ну его на хер, этого Кота?
Хаунд сильно удивился.
– Как это его на хер? Он мне должен. А долги я всегда плачу.
– Понятно. Ну, ты это, иди тогда, я тут сам как-нибудь…
Хаунд хохотнул.
– Да ты шутник, как посмотрю?
Ерш оскалился в ответ.
– Еще какой. Слышь, Хаунд, у меня точно в башке дырки нет? Трещит, просто ужас.
– Точно, камрад. Теперь у тебя, думаю, там даже вырастут романтично-седые волосы. Будешь барышням нравиться своей загадочностью. Жгучий брюнет и седая прядь… красота, ничего не скажешь. Знаешь, чего жаль?
– А?
– Если бы тебе пуля чуть хер задела, было бы вообще хорошо. Читал как-то старую заметку в одном журнале про шрамы. Нервные окончания там перекручиваются и создают дополнительные места для стимуляции. Даже хотел специально шрамирование сделать, но передумал. Меня и так девки побаиваются.
Пока Ерш обалдело слушал, Пес спокойно смог отмыть его голову. И начал ее бинтовать.
– Называют между собой Полметром. Понимаешь, да? Полметром, епта!
Хаунд замолчал. Ерш смотрел на него потрясенно.
– Ну, теперь срезаем рукав и промываем дырки в руке и на плече. Будет больнее.
– Это понятно… Слышь, давай ты мне про что-то другое зубы заговаривать будешь, а? А так спасибо, отвлек.
Хаунд ухмыльнулся. Йа-йа, он вообще полон талантов.

Дорога ярости 12 
Поворот на Хилково оказался перекрыт. На него, накатываясь со стороны такого нужного Сарбая, к перекрестку перла херовина, похожая на «ласточку» как сестра-близняшка. Чуть шире, тяжелее из-за угловатой брони и выше из-за базы от внедорожника, ярко-красная на половину кузова. И со стрелком, торчавшим из врезанного люка.
Конструкцию, удерживаемую на чем-то вроде вертлюги, Зуб опознать не смог. Не до того в один момент стало. Боевые, сука, «газели» подпирали, несясь с какой-то невозможной скорость, мелькая в зеркале самыми натуральными остатками желтой краски.
Лишние пятьдесят километров до Сергиевска. Там поворот на Черкассы, где он сможет уйти в точку назначения, оставленную Кулибиным. Лишние литры сожженного горючего и нервов. И опять и опять игра в догонялки со смертью. Отличная перспектива на весь оставшийся день. Зуб невесело улыбнулся и газанул. Мотающиеся на хвосте воинственные бывшие маршрутки злили.
Красная «девятка» вылетела из поворота резво, круто повернув и подрезав одну барбухайку. Впервые за все время чертовой гонки Зуб занервничал. Дистанцию у «газелек» он выиграет, это точно. А вот этот черт, сейчас начавший набирать ход, опаснее. Выросший в рейдерской банде, Зуб мог определить качество самопального драндулета на глазок. И увиденное в зеркале ему сильно, очень сильно не понравилось.
Скорость у красного хороша. Тяжелый, высокий, но прет на уровне. Будет чуть отставать, но в том и дело, что именно чуть. Вцепится клещом, не оторвешься. Ну, хорошо, поиграет с ним в догонялки.
«Ласточка» начала ускоряться, хотя дорога не особо позволяла. Зуб, вспоминая все узнанное про трассу М-5, напрягся. Впереди, километра через три, начнется сучья гребенка, кусок версты на две, где от его скорости толку будет, как от козла молока. Решать надо сейчас, пока впереди виднеется ровное полотно. Оторваться, спалив чистоган в резервном и заставив движок работать на пределе? Вариант, не откажешь ему в такой возможности.
Ну…
Красный приближался. Понятно, на высокой внедорожной базе ему сейчас удобнее. Зуб, виляя между асфальтными осколками, вздыбившимся как после бомбежки, газовать не мог. «Ласточка» тоже ни фига не низкая, но не как этот…
Тарзан, подсказала память. Да-да, ты его видел в кипе журналов, лежавших у Кулибина. Специальная модификация, применялась дорожниками. Сейчас вот вынырнула из двадцатилетнего мертвого сна, насытилась топливом с Похвистнева и Кинеля и преследует двоюродную сестру. Отлично.
Выстрел Зуб услышал. И даже увидел. Кормовой щит жалобно лязгнул, пробитый чем-то большим. Лобовой, закрывающий стекло, отозвался, звеня еще несколько бесконечно длинных секунд.
Воткнувшись в пластину, войдя на треть, подрагивала хвостом-опереньем странная самоделка, больше похожая на арбалетную стрелу. А толку?
Зуб успел закрыться рукавом только на инстинкте, вбитом в голову всем его не самым простым детством. Пнуть мальчонку, остававшегося без присмотра сестры, мог каждый. И кинуть угольком, бычком от самокрутки, раскаленной гайкой, в спину. Да и сами пинки подкованными сталью на мысках сапогами… мало не казалось.
Стрела вспыхнула, разбрызгивая жаркие клейкие искры, фыркнула, выдав их целым снопом.
– Да в рот вас, сраные оружейники! – завопил Зуб, наплевав на искореженную дорогу и газуя, чтобы оторваться. – Чтоб вы сдохли.
Его спасло простое обстоятельство – с той стороны был только металл. Жесткая пластина вместо пассажирского сиденья, совершенно не предусмотренного конструкцией. И толстый огнетушитель с раструбом, закрепленный у коробки. Пену для него Кулибин смастерил давно, и теперь пришлось пользоваться.
Тушить липкий и текущий огонь, расползшийся по панели и полу, на полном ходу, глядя вперед – то еще удовольствие. А кашлять после шкворчащей и воняющей белой массы он начал почти сразу. Но это ерунда. Главное – погасло, не успев растечься к опасным стыкам вваренного в салон бака.
«Тарзан», сумев отыграть, несмотря на скорость «ласточки», еще десяток метров, не отставал. Пер дуром, а стрелок явно целился снова. Зуб понял, какую пакость подкинули ему судьба и выдумка какого-то злобного и умелого утырка, смастырившего из барабанного гранатомета РГ-6 вполне жизнеспособного ублюдка. Значит, ждать ему еще пять таких же жгучих подружек. Если ничего не делать.
Меткость свою стрелок уже доказал, это точно.
Зуб бросил «девятку» в сторону, следя за начавшимся поворотом вертлюги. И правильно. Следующая вспышка сработала сразу, как стрела цокнула по самому кончику носа машины. Огонь разбежался по капоту, раздуваемый воздухом, но о нем Зуб не беспокоился. Защиту от пламени там они предусмотрели, не пройдет.
Сейчас важнее другое. Плавно, четко и как учили.
Тумблер переключения вниз. Кран подачи с резервного – открыть. Выждать, идя на сраной докатке. Газануть.
Мотор «девятки», жадно хватанув «авиационного», рявкнул зверем. Рыкнул, заставив «ласточку» задрожать, разгоняя ее и бросая в отрыв на форсаже. Зуб оскалился, вцепившись в руль и почти уткнувшись в смотровую щель впереди. Давай! Дав-а-а-ай!
И они, водитель и машина, пошли вперед, разгоняясь влет, наплевав на неуклюжих преследователей. Сколько? Километр? Пронесутся, заметить не успеешь, оставляя с носом красного Тарзана и нелепые бронированные «газели». Да-а-а-а!
Это, мать ее, настоящая скорость.
Это смазанные по обочинам деревья и сгнившие кузова.
Это ветер в лоб, кажется, врывающийся даже внутрь машины.
Это свобода, долбаная свобода, бьющая в нос выхлопом и гарью.
Гарью?! Да ладно?!
Движок завыл, тоненько, басовито, ревя и чихнул. Раз-второй-третий. Чихнул и…
Замолчал.
Зуб смотрел вперед, туда, где с легким дымком из щелей сейчас улетала жизнь.
И на темный высокий силуэт, несущийся навстречу.
На блестящий треугольник тарана, смотрящий на него.
На сто тридцатый «Зил», взявшийся из ниоткуда.
На свою смерть.

Глава тринадцатая. Хруст костей и безумие

Хочешь убить хищника – стань им сам
Песни Койота

След Кота нашелся сразу за воротами. И почему-то вел вовсе не к перекрестку с его разливанным черным морем странной жижи. Нет, след тянул за собой в сторону города. Значит, йа, Хаунду придется пройти по нему до конца, поставив там жирную точку. Желательно раскрошив голову Коту, так будет справедливо, натюрлих.
Караванщик выбрал самый простой путь – дорогу, ведущую в город. Прямая, темно-серая под хмурым небом и без изысков в виде провалов, черной жижи, как на въезде, или чего похожего. Ржавые скелеты транспорта, в количестве пяти-семи штук, Хаунд не учитывал. От этих мало что осталось – на трассе, открытой всем ветрам, дождям и снегу с жарой, в целости не постоишь.
След перестал проявляться кровью, оно правильно. Все мозги Кот точно не просрал своей дури, много осталось. Только просто так от Хаунда, очень злого из-за неполного акта возмездия, не свинтишь. Особенно если все равно потерял кровушки сколько-то. Слабость Кота достанет, йа.
Город, выпустив вчера навстречу две странных формы своей жизни, как будто спал. Странный город, в котором его прошлое проглядывало куда сильнее, чем в Самаре или ее окрестностях. Такое Хаунду попадалось в Зубчаниновке, большом куске областной столицы, с ее выжившими цыганскими домами-дворцами, советскими типовыми крохотулями в три окна на улицу и редкими красавцами из дерева, украшенными даже наличниками.
Отрадный, обрушивший вечером крылатую ярость, ворочался в своем атомном сне, проглядывая через грязь, тлен и забвение чем-то таким же, жившим давно оборванной пленкой кинофильма. Большие сады слева рассказывали о последних дачах внутри городка. Светлые и заросшие по кровле травой длинные дома справа, сразу у железки, о типовом проекте, где расселили когда-то станционных мастеров с семьями.
След прошедшего здесь полчаса назад Кота не укладывался в эту обманчиво-мирную сонливость, выделялся всем собой. И Хаунду оставалось только ухватиться за кончик и идти за клубком.
Ветер треплет голые рябины сбоку, хлещет их ветками по провисшей сетке забора? Верно, так и есть, только заодно ветер-хулиган подхватил лишний кусок обрезанного бинта и зацепил за острый шип проволочного звена, так вовремя лопнувшего. Здесь поганец останавливался и делал новую повязку. Старую, выброшенную в лужу на обочине, но не долетевшую, Хаунд разве что не вылизал, втягивая самый сладкий запах, нужный мужчине.
Медно-соленый аромат пролившейся крови врага. Крови почти без кислорода, носом Хаунда ощущаемого как пузырьки дважды выпитого шампанского, найденного в интересном сейфе. Кислорода мало, и что?
Кот ранен в ногу, ему подрезало сосуды, толкающие кровь назад, к легким. Потому и нету в ней лопающихся кислородных крох, потому Хаунд улыбался, очень довольный собой и броском гранаты, покоцавшей ублюдка.
Если караванщик не начнет петлять, скоро станет заметна его спина. Вряд ли пойдет дальше по трассе, надеясь добраться к какому-то хитрому схрону, устроенному им самим. Кот даром что подсел на наркотики, должен оценивать всю опасность выхода на открытую местность. Там, на выезде из Отрадного, по этой же самой дороге, начинается степь. И не убежишь за просто так от мутанта, идущего по пятам.
Хаунд спокойно двигался дальше, рассматривая новую часть областной географии, оценивая и прикидывая возможные сложности. После вчерашних событий к этому мероприятию относился серьезно, на всю катушку включив аналитический огрызок в своем безумно-злобном мозгу.
Серых обезьян, считая с прибегшими под конец, голов двадцать, не меньше. Всеядные, иначе бы не выжили стаей. Скорее всего выходят на охоту либо в сумрачную хмарь, как вчера, либо в темноту сумерек. Зверье большое, хорошо, не собакоголовые бабуины с клычищами. Именно что мартышки, подросли и стали опасными.
Огромная крылатая сволочь, свалившаяся на голову и харкающаяся кислотой? Это сложнее. Паскуда с дырявыми парусами, которые несли ее по воздуху, тупо не должна была быть. Из кого могла вырасти подобная стервоза? На самом деле не иначе как в городе в Войну, кроме зоопарка, вдруг оказался какой-то очень экзотичный передвижной террариум. Либо, Хаунду довелось видеть, йа, натуральный регресс. Это когда птица превращается в крыложора обыкновенного, огромного пернатого охуярка, жрущего исключительно мясо, а потом, попав под совершенно дикое излучение неизвестной природы, возвращает генные цепочки к предкам-динозаврам. Дас ист фантастиш?
Уж не Хаунду о таком думать. Почему? Да достаточно в зеркало глянуть на себя любимого. Он сам-то, натюрлих, не неандерталец ли или еще какой австралопитек вместо хомо сапиенс? То-то же.
А, шайссе, хватит про антропологию, думай-думай, образина, что, кто и как тут может оказаться. Тебе не только назад идти, тебе еще, скорее всего, нырять в сам городок, пройдя не меньше его трети. Маленький он, это мутант помнил твердо. Тысяч пятьдесят жило человек, если не меньше, неоткуда взяться просторам, проспектам и десяткам километров. Но ему и того может хватить, пусть он плоть от плоти свихнувшегося мира, не важно. Этой самой плоти, болезненно-странной, безумной и жаждущей тупо набить кишки, в Отрадном может оказаться хоть отбавляй.
Именно так, яволь. Как иначе может обитать здесь херовина с размахом крыльев как у АН-2, м? То-то же… разве что разросшийся лес, от Отрадного и до Черкасс с Подбельском, вполне мог прятать в себе разную животину. Кабанятину-то уж точно. Но то лес, крылатой же паскуде простор нужен.
А с другой стороны – нет худа без добра. Рассмотреть сволочугу Хаунд не особо смог, но точно не птенчик. Года три-четыре живет здесь наверняка, может, залетная, что скорее всего. И раз за это время никто из местных ее не кокнул, то с серьезным вооружением у них швах. И это как раз хорошо.
Взгляд Хаунда замер на небольшой остановке Кота. Хм, думкопф, неужели ты и впрямь полностью скурвился, если считал, что мопед заведется? Вернее, как мопед?
На самом первом повороте, куда он тем временем дошел, стоял, обросший уснувшими цветами, «Урал». Мотоцикл с коляской. И судя по виднеющимся пока хромированным частям, бросили его года как два, до того пользуя на всю катушку. Интересные дела. Ему даже понравилась трехколесная самокатка, такая железная и надежная с виду. Что тут забыл Кот?
Ветер бил в спину, мешал, сбивая запахи. Хаунд успел уловить незаметное движение со стороны когда-то красной пожарной машины впереди. Упал, закрываясь мотоциклом-памятником. Тут же по нему звонко тенькнула срикошетившая пуля. И еще одна. АК Кота бил как по уставу гарнизонной и караульной – двадцать два и двадцать два.
– Не трать патроны, идиот! – крикнул Хаунд. – Они тебе еще пригодятся.
– Хер соси, обезьяна!
– Это вряд ли, – проворчал Пес, немного раздосадованный собственной оплошностью. – Все-таки придется тебе твой отрезать и в рот запихнуть.
Ладно… Будем импровизировать, йа. Идея Кота проста, как лопата. Не вышло шлепнуть врага из засады, будет выжидать, когда тот ошибется. Только Хаунд ошибаться не привык. И не собирался делать такого впредь. Как у нас тут мотоцикл, совсем зарос солями по суставам?
Взад-вперед, попробовать – проворачиваются ли колеса. Выстрелы щелкнули, цокнув по металлу. Одна пуля осталась внутри движка, вторая, скорее всего, снова срикошетила. А Пес, вцепившись в раму, рванул коляску вверх, шипя сквозь зубы, напрягая все мускулы и желая быстрее подставить плечо под люльку. Кот не совался, хотя стрелять начал быстрее, даже зацепив плечо случайным попаданием. Хаунд рыкнул и покатил хрустящую защитную конструкцию назад, к стене, огораживающей какую-то очередную базу. Десять шагов, всего десять.
Последние два метра он пролетел в прыжке, прикрываясь рухнувшим мотоциклом. Упал, перекатившись через плечо, высунул ствол дробовика и шарахнул двумя сожженными патронами. Стена брызнула ответными попаданиями. Легкий топот Хаунд услышал, особо не напрягаясь. Был бы у него нормальный пистолет – хана Коту, даже с одним глазом и плохо работающей правой попал бы. Но не судьба. Пробовать и тратить последние семь пульон не рискнул.
Дурак Кот. Решил переиграть на такой ненужной ему вещи, как плохо устроенная засада. Думкопф, йа. Хаунд прислушался, принюхался. Пора.
Улица лежала впереди, не особо длинная. Заканчивалась небольшой площадью с нефтяной вышкой, торчащей посередине. Справа жилые пятиэтажки, слева кирпичное деловое здание, перед ним пожарка. Кота не видно. Отбежать он успел метров на пятьдесят, значит… значит, нырнул за жилые дома и сейчас или прячется в них, или несется дальше. Шнеллер, шнеллер, майне кляйне думкопф, так интереснее.
Бежать стоило, конечно, но Кот мог пойти на совсем глупый шаг и забраться внутрь дома, найдя открытую дверь в боковушки, и начать стрелять сверху. Пришлось двигаться перебежками, прикрываясь то поваленным рекламным щитом, то пожарной машиной, то легковушками. Их тут стояло штук пять, не меньше. Так себе прятки, но получить пулю в голову Хаунду не хотелось. Из двора впереди густо несло падалью, перебивая все нужные запахи.
Гнилью воняло очень уж сильно. Так, что закрадывались мысли о братских могилах, жертвеннике или точечной массовой инфекции, разом убившей внутри дворика человек десять-двадцать. По спине вдруг пробежали странные холодные мурашки, появившиеся после нового оттенка хреновой симфонии тлена и останков, прущей на него спереди.
– Майн Готт! – Хаунд даже не поверил своим глазам, заглянув внутрь. – Убершайссе, блут дес Херрен!
Божью кровь он вспоминал так редко, что сам удивился сказанному вслух. И понял, что проиграл пари. Йа, даже огорчился. Но такого-то дерьма в городе, так ощутимо помнившем доброе прошлое, Хаунд ожидать никак не мог.
Возможно, зря Кот сунулся именно сюда. В этот городок и этот самый дворик. Вся художественная композиция в стиле сатанинских импрессионистов, встречающая вновь прибывших, так и заявляла об этом.
Наверное, это была очень старая детская площадка. Времен генсеков и пионеров с ноябрьскими парадами рабочих и трудящихся. Выгнутый рыбий скелет лесенки, растянутый стальной язык горки и два барабана с поручнями, чтобы держаться руками и крутить тяжелую сталь ногами.
Прямо сейчас мирное развлечение, привечавшее многих местных детишек, казалось оскверненным алтарем. Злоба, пропитавшая землю вместе с пролитыми литрами крови, витала вполне ощутимо. Неудивительно, что Кот, оказавшийся здесь, шарахнулся в сторону, по стеночке прокрался дальше и, перепрыгивая через капот развалившейся «лады», впечатался в стену. Свежие разломы выжившей штукатурки так и указывали на это.
На лесенке, прикрученные проволокой за руки, висели торсы. Самые настоящие, отпиленные чем-то вроде двуручной пилы половинки людей. С содранной кожей, с обглоданным почти полностью мясом, светлеющие гнутыми ребрами грудин. С почти полностью отвалившимися челюстями, кое-как держащимися на оставшихся связках и ленточках мускулов. Они точно кричали, йа, Хаунд был готов поспорить на что угодно. Такие дела не делаются с наркозом или на мертвых. Так работают сумасшедшие мясники, а им так и подавай побольше криков боли, отчаяния и слез.
На горке, будто насмехаясь над силуэтом колокольни с покосившимся крестом в проломе дальнего дома, растянули женщину. Растянули перевернутым крестом, вниз головой, сломав раскинутые руки. Черные запекшиеся и неровные круги на месте вырезанной груди, густые и грязные рыжие волосы, присохшие к буро-красной грязи у самого конца горки.
Стальные барабаны почти не тронули. На них навешали отрубленные у торсов остатки тел. Вниз срезами, так, чтобы выпали кишки. Их растаскало по всему двору зверье, сумевшее перебороть животный страх перед бессмысленной бойней, оставив только редкие ошметки.
Хаунд оскалился, ощутив вставшие дыбом волосы. Да, звериная его часть, вылезавшая редко, сейчас настороже. От такого, пожалуй, озвереешь. Даже если сам любишь порой накромсать пару-другую подонков в клочья, но не ради же удовольствия. И точно не ради поклонения кому-то.
Пройдя через двор, Хаунд сплюнул. Задача проще не стала. След Кота уходил в разваленные еще до Войны, сразу видно, горбатые и пустоглазые мертвые дома-бараки, выстроившиеся неровным прямоугольником справа.
Воздух пах сыростью, будущим вечернем ливнем и опасностью. Тихой, невидимой и кружащей вокруг.
– Каждому хочется жить. – Хаунд не верил этой тишине. – Я иду за своим, не мешайте мне.
Тишина не ответила. Но ему стало просто наплевать. Кота можно было и отпустить, если бы не «но». Незаконченные дела терзали Хаунда изнутри, как несварение после плохо прожаренных крыс. Если не хуже.
«Вернись к Ершу».
Хаунд покосился на правое плечо, ожидая увидеть пузато-розового голоногого ангелочка с крылышками. Или это Купидон? А, йа, какая разница. Все равно никого нет. Может, с глазом все же беда, сепсис и это начались галлюцинации?
Он втянул воздух, расщипив запах и и убирая след. Кто тут еще? Ну…
Пахло серым и мохнатым. Разведчиком обезьян? Скорее всего.
Свою ошибку Хаунд понял, когда след Кота привел в невысокий дом, наполовину придавленный рухнувшим вторым этажом. Ловушка оказалась не на него, но Пес угодил в нее тоже. Кричать Кот начал ровно тогда, как Хаунд зашел в квартиру на первом этаже, заметив красные пятна.
– Пес! Пес, сука!
Кот, подвешенный на крючья, хрипел от боли, кусая губы. Ноги, освобожденные от капкана, мертво болтались, перебитые в голенях, с торчащими белыми обломками, подрагивающими розово-красными прожилками.
– Пес, тварь, зачем я тебя купил?!
Кот, лопая кровавые пузыри, крошил зубы, чтобы не закричать.
– Проходи.
Слова пришли из темноты соседней комнаты с наполовину обрушившейся стеной. Тишина внезапно обрела голос и руки, бросившие к ногам Хаунда убитую вчерашнюю серую обезьяну со вскрытым брюхом.
– Серые пахнут мускусом. Многие думали, что рядом с ними просто обезьяна.
Голос был уверенным, жесткий и казавшийся выкованным из стали.
– Вас, незваных гостей, легко обвести вокруг пальца. Даже чудовище вроде тебя. Хотя такие к нам еще не попадали. Ты первый. Твой нос тебя подвел.
Хаунд покосился на окна, неожиданно отрастившие по два самострела, смотревшие на него надпиленными гранеными наконечниками, разрывающими мясо и дробящими кости. Четыре окна и четыре наконечника, один да зацепит, натюрлих.
– Пес, сука! – снова завел шарманку Кот. – Не ты, обошли бы это дерьмо стороной.
– Рот закрой, – буркнул Хаунд, втягивая воздух и теперь совсем точно определив количество врагов. И свою собственную глупость. – Силы побереги. Сейчас они тебя разделывать будут, как свиную тушу.
– Сегодня будет малая смерть, – поделился голос, – сегодня наш хозяин дарует жертве тишину и покой.
– Пиздишь небось, – выхаркнул Кот, – все вы, попы, пиздуны.
– Я не поп. – Голос усмехнулся. – Я жрец. Братья, выходите, мне нужна ваша служба.
Братья, воняющие мускусом хуже скунсов, ни разу не виденных Хаундом, появлялись сзади, перелезали через окна, одетые в серо-белую рванину, превращавшую их в куски ломаных стен, груду битого кирпича или даже тупо мусор. Стволов не было, только короткие копья, ножи и что-то еще, прячущееся под лохмотьями. И маски, закрывающие лица полностью.
– Ты сказал, что идешь за своим. – Голос вышел и оказался таким же серо-белым, лишь с черными черепами, расположенными в ряд по широкой ленте, свисающей с шеи.
– Да. – Хаунд ухмыльнулся. – Пришел, вот оно, мое.
Кот харкнул ему под ноги.
– Ты раб, сраный Бобик. И ничего этот факт не отменяет. Ты куплен за выдранные у трупов золотые коронки. Ты мой.
Мутант ткнул его в голень. Кот взвыл.
– Я не Бобик. Не Шарик. Не Жучка. Меня зовут Хаунд, паскуда. Слышал обо мне?
Кот дернулся, чуть поменявшись в лице.
– И я только свой.
– Дружеские разборки. – Жрец показал, что аплодирует. – Знаешь, почему он такой бодрый?
– Да. – Хаунд втянул воздух. – Вы влили ему в глотку пузырек дряни из его же рюкзака. Ему жить осталось с полчаса, не больше.
– Я дарю тебе выбор, чудовище. – Жрец кивнул на Кота. – Малая жертва твоими руками, и ты уйдешь. Не ищи подвоха. Наш хозяин не любит частые жертвы, недавно была большая и мы не хотим его злить, а если все сделаешь ты, то он не станет наказывать нас.
– И часто он вас наказывает? – поинтересовался Пес. Так-то все стало ясно, но все же, все же…
– Возмездие ждет нас после перехода к нему.
Действительно, как он не подумал, натюрлих. После перехода, надо же. Экое интересное определение для момента собственной смерти и последующего воздаяния. Что в голове у них бродит, аки сусло, чтобы думать о таком на полном серьезе?
– Хаунд! – Голос у Кота поменялся. – Может, договоришься?
Он ему не ответил. Концентрированный яд, влитый в глотку, впитывается чуть дольше, чем обычным способом, когда они жуют жвачку. Краткий миг здравого смысла, полчаса безумия и полета до смерти. Все, что ожидает караванщика, сделавшего ровно одну ошибку. Настоящую, в смысле. И речь вовсе не о Хаунде. А о растворяющейся в его теле, здесь и сейчас.
– Ты же сам шел за ним, чудовище? – Маска жреца… улыбалась?
– Это мое дело.
– Тебя смущает его беспомощность?
Пес не стал отвечать. Удовольствие от мести именно в ней самой, в ее способе. Переломать Кота, заставить плакать от боли, показать ему все зло, причиненное прежнему невольнику. И довеском, всем остальным, сколько бы их там не прошло через его руки. Пять десятков, восемь, больше, счет на сотни?
– Эй, Кот!
Кот уже не говорил, подрагивал в безумии растекающегося внутри дурмана. Лишь косился на него, слезился правым глазом.
– Из-за тебя, гнида, я тут проспорил кое-что, йа. А еще обещал самому себе накормить тебя твоей же плотью, отрезав тебе хер и запихав в пасть. И знаешь, что?
– Интересно, может ли хозяин принимать в свои чада нелюдей? – вслух высказала мысли маска.
Хаунд не обращал внимания на жреца и окруживших его сектантов. С ними разговаривать бесполезно, йа, как с любыми другими безумцами.
– Из-за тебя, сраный Барсик, я окажусь балаболом. Пусть об этом никто и не узнает.
Бить левой рукой Хаунд умел не хуже правой. Перехватил нож обратным хватом и просто полоснул по горлу, без затей, чтобы наверняка и быстро. Даже такое говно, как Кот, заслужило не той дряни, что желали люди в серо-белом.
– Зря, – качнулась маска, наблюдая за булькающим и хрипящим Котом, брызгающим красным из разваленной до позвонков шеи, – малая смерть все же должна быть не такой простой. Я надеялся на тебя, чудовище.
– Ты сам сказал – я на него охотился. – Хаунд сплюнул ему под ноги. – Мне и выбирать, как ему умереть. Согласен, натюрлих?
– Клади дробовик и туда же пистолет. – Белая маска качнулась в такт движению головы. – Мы не звери и держим обещания. Мы дадим тебе шанс. Ты взял на себя наш грех, принес чужака в жертву. Иди. Иди и смотри вокруг. Если судьба на твоей стороне, то уйдешь.
Хаунд, глядя на наконечники смотрящих ему в лицо, затылком ощутил еще столько же сзади и по бокам. Стоило все же плюнуть на это вот незаконченное дело, еще булькающее и обтекающее кровью и уйти назад сразу после найденного красно-бурого двора.
Копья чуть двинулись к нему. Шанс они дают, йа. Хорошо. Он выкручивался и не из таких передряг. Дают уйти? Йа, не откажется.
– Иди! – Маска кивнула на дверной проем. – Иди.
Хаунд стащил дробовик с плеча, аккуратно положив на пол. Бросил револьвер. Шагнул, почувствовав укол. Но жжение прошло, копье убрали в сторону. Он вышел, не сводя глаз с десяти выродков, может и появившихся на свет людьми, но ставшими нелюдьми по собственному желанию.
Хаунд шел спиной назад все время, пока не повернул за угол ближайшего барака. И совершенно не слышал, как жрец кивнул одному из воинов:
– Выпускайте ее.
Асфальт ложился под ноги охотно, как провожая лохматого гостя из города, где ему никто не был рад. Хаунд, ставший еще больше злым, устало брел вперед. Глаз, рука, случившееся в городе, почти все потерял, теперь еще и отступление из-за жизни. Как что-то выгорело внутри, что ли, йа? Не так ему хотелось поставить точку и не так убить Кота. Как будто мазнули чем-то мерзким сверху, по лицу и внутри, забравшись под кожу.
Липкое, черное и воняющее. Не дерьмом, гнилью, тухлятиной от странной штуки, попами называемой душой. У него-то ее точно нет, но почему тогда так отвратно внутри, с чего в голову лезут странные и ненужные мысли?
Он Хаунд и он никогда не сдается. И эти, серо-белые, должны будут заплатить потом, сгореть в огне, умереть от боли в пластаемом пластаемом топором и ножом теле в его, Хаунда, руках. Хотя пока правой точно не получится никого нормально накромсать. Рукоятку ножа оставшиеся три пальца держать не могли. Совершенно.
Ветер ударил в спину, притащил запах крови, шерсти и смерти.
Он оглянулся, подозревая, кого увидит. И даже оторопел.
– Тойфельшайссе… – Хаунд сплюнул, смотря на зверя в ошейнике, украшенном черепами, спокойно идущего к нему. – Мать твою!
У кошек, говорят, девять жизней. Мол, потому и выбираются из любой задницы – подранные, полумертвые, едва ползущие, но все же живые. Идеальные хищники, а таким положено быть самыми-самыми.
Возможно, так оно и было, натюрлих. В прошлом, еще до Войны и Беды. В нее-то, в Беду, как рассказывали выжившие, те кошки подошли к концу очень быстро. Прямо как какой-то там зимний салат в новогодние праздники. Были – оп, и кончились, всех съели, ням-ням.
Собаки ему нравились больше – те редкие особи, оставшиеся друзьями человека. Таких, само собой, было куда меньше, чем других. Странных и страшных чудовищ, лысых и полусгнивших, или наоборот, заросших шубой, которая куда больше подходила медведям. Общего у таких случалось немного и было оно завязано на агрессии, нередком каннибализме и рассматривании двуногих исключительно как добычи.
Псы и суки, равно как их потомство, жившее среди людей, порой так и просились в компаньоны. Та редкостная срань, творившаяся вокруг, полностью вернула им былые задачи – охоту да охрану, без которых не выжить. Всякие там любимцы, выставочные образцы редкостной красоты с экстерьером, декоративные породы и остальная шелупонь, померли давным-давно, став шашлыком и отбивными. Жестокое время порождало жестокие решения, и овчарки, кавказцы и лайки подскочили в цене почти как лекарства. Он бы прикупил парочку идеальных сторожей вроде черных терьеров, разведенных неподалеку от дома, но собаки-то его не любили. Странно, конечно, но…
Кошки не любили его не меньше, но как-то было все равно. Вообще, натюрлих, думать о таком сейчас – глупо. Совершенно дебильные мысли, не к месту и не ко времени. Но больше никак, и ничего не остается, когда слышишь шипение, прерываемое вполне себе басовитым рыком, а у тебя на хищника весом под двести кило есть только один работающий глаз, одна нормально работающая рука и нелепая заточенная железка на кривоватом черенке. Вот так и получается, что это шипение, может, последнее из услышанного.
А как еще, когда кошка рыже-серая, в черную полоску, и до Войны ее бабка называлась тигрицей? И, уж точно, зоопарк тут все же в Войну оказался. Да еще и серьезный, иначе откуда взялась бы эта чертова тварь?!

Дорога ярости 13 
«Зил» пронесся мимо, с хрустом поднимая дополнительный щит, вылезающий из-за тарана. Зуб не следил за ним, выкатившись наружу и подняв штуцер. Местные разборки – местными разборками, его дело сторона. Но вот с кем придется воевать дальше?!
Стрелок «тарзана» не смущался, выпустив по грузовику все имеющиеся заряды. Жидкое пламя растеклось по морде, расплескалось, полыхая ярко-рыжими ручейками. Только «Зилок» не остановился, набрав максимальную скорость и целясь точно в высокую «девятку». Боец заорал, пытаясь выбраться и спрыгнуть вниз.
Не успел.
Стальной монстр врезался в бок «тарзана», пытавшегося уйти от столкновения. Точно между носовыми защитными пластинами и водительской дверью. Металл заплакал, вминаясь внутрь, закричал, разрываемой силой и весом удара боевой машины.
Стрелка бросило вперед, пройдясь верхней частью люка по груди и животу – так скребок убирает мездру с только что снятой шкуры. Разве что мездровальный нож не ломает кости и не отрывает все выступающее. Человек пролетел с пяток метров, разбрызгивая алое и темное, влажно шлепнулся на дорогу, крутанулся волчком, перевернулся вверх ногами и упал.
Зуб не пожалел патрона, контрольно прозвонив в голову. Чем черт не шутит.
«Тарзан», грохоча и металлически воя, улетел под обочину и гулко врезался в землю. Лязгнуло, открывая ребристую решетку со стороны водительского окна «Зила». Задымилось, улетая вниз, блеснуло толстыми стеклянными боками. Вспыхнуло тут же, разбегаясь по днищу машины, добираясь полыхающими потеками внутрь. Глухо и едва слышно орал водитель, еще чудом живой. Ненадолго.
Грузовик, чуть дребезжа, сдал назад, разворачиваясь к «газелям», уже стоявшим боком и готовым удирать. Так и вышло. Должная случиться великая бойня – не произошла. Пока, во всяком случае.
Зуб, сплюнув, сидел на капоте и целился в неведомого союзника. Долго ли переметнуться во врага в нынешние времена? Совершенно нет. Посмотрим.
«Зилок» сдал назад, встав метрах в пяти. Заскрипел ручной стеклоподъемник. Решетку назад водитель не поднимал… интересно. Ладонь в перчатке с обрезанными пальцами выбралась наружу и сжалась в кулак. Спустя пару секунд из кулака показался большой палец. Вторая ладонь появилась позже и помахала белой тряпкой.
– Переговоры? – поинтересовался Зуб, громко так, чтобы перекричать холостящий движок.
– В точку! – заорали в ответ.
– Выходи.
– Выхожу!
И, впрямь, интересные дела. Зуб вставал одновременно с открывающейся дверцой и прыжком наружу. Твою же мать!
Старый добрый Эдди, мало кому понятный своими заморочками, клеящий и подбивающий старые сапоги-казаки, явно мог бы оценить водилу по достоинству. Как своего, минимум, младшего братца. В том смысле, что окажись они рядом, так сперва точно топтались бы вокруг друг друга, рассматривая и покачивая головами.
Куртка-косуха с клепками на плечах. Черный капюшон свитшота под ней, расстегнутой на груди и являющей едва видимую красную надпись «Manowar». Камуфлированные брюки, заправленные в высокие сапоги, кожаная кобура на бедре с обрезанной вертикалкой. Шикарно вышитый ремень-патронташ и завязанная на левом рукаве черная повязка с белеющей надписью про какое-то кино. Лет тридцать, острое лицо с щетиной, кудрявые волосы до плеч.
– Мир, братец.
– Да ну?
– Ты всегда такой настороженный?
– С хера ли ты мне помог?
Неизвестный пожал плечами.
– Вообще-то, между нами, помог я себе, исполнив давнюю мечту по поводу этих вот подонков. А если помог хорошему человеку, так просто здорово.
– А если я плохой?
Тот усмехнулся.
– Был бы плохой, так я бы тут мертвый лежал. А был бы я плохой, то ты.
Не поспоришь.
– Я Зуб.
– Ну… а я Илья. Пиво будешь?
Зуб недоверчиво покосился на него.
– Но только не здесь, отсюда валить нужно. Сейчас с Хилково могут еще подтянуться. А если дойдем до нашего плеча, то там заодно и машину подлечим, и упыри туда не сунутся. Трос есть?
Трос у Зуба был. И деваться, скорее всего, было некуда. Насчет подтянуться, судя по доносящимся взрыкиваниям откуда-то из-за холмов, вполне даже могли.
– …Да учитель я местный, не поверишь… – Илья сидел в разложенном пляжном кресле и попивал то самое пиво. Пиво варили местные самогонщики, наладив товарооборот и натуральный обмен с Сергиевском и хозяйствами Серноводска. Оттуда и шел хмель.
Продукт, темное густое и вкусное пиво, разлитое по разномастным бутылкам, закупоренным пластиковыми крышками со скобами, оказался весьма хорош.
– А почему… – Зуб не мог прочитать латиницу правильно, морщась и косясь на криво наклеенные бумажки с надписями, сделанные химическим карандашом.
– Гиннесс, братец, годное ирландское пиво, портер. Ну, за встречу, что ли?
– Давай. – Зуб глотнул, неожиданно почувствовав себя в полном порядке и безопасности. – Учитель? Учишь водителей боевых колесниц?
– Прям… История, немного географии, чуть русского. Потомственный я, семейное у нас такое дело. Мама директор, кстати. Вот всех собираем в субботу с воскресеньем и учим. А в рабочую неделю гоняю вдоль границы района. С этими вон, собаками бешеными, бодаемся. В Красном Яру люди нормальные, а эти даже не наши, не местные. Приблуды, пришли лет пять назад, думали, что сживемся, сотрудничать станем. Куда там…
Плечом учитель Илья обозвал бывшую стоянку, превращенную в форпост. Солидный такой, окруженный рвом, утыканным арматурой и кольями, с подъемным мостом и постоянно готовыми на выход двумя боевыми группами.
Основали его дальнобои, пересидевшие накатившую в тринадцатом Беду в бомбаре бывшего колхоза. Выбравшись и увидев, что жизнь возвращается, взялись за знакомое и любимое дело, собирая машины, запчасти и все, что под руку попадется, про запас. Запас, за последние пять лет разобранный, перебранный, сделанный и превращенный в самые натуральные бронированные боевые колесницы с гантраками, пригодился сразу, как появилась свободная горючка. До того имелся только стратегический резерв из хранилищ фермерских хозяйств, старательно пытавшихся тратить его только на трактора с веялками-сеялками.
Плечо, торчавшее на подъеме, обозревало окрестности, семафорилось с Сергиевском и, как объяснил учитель-машинокрушитель, представляло собой самый натуральный казачий хутор со всеми вытекающими. Типа как были раньше служивые люди, вольные и хищные, охранявшие рубежи и дававшие тумаков всяким нахалам и любителям наживы.
Зуб совершенно не видел во всем этом благородства, наблюдая уже сложившийся конфликт интересов даже внутри коллектива, но не лез. Тупо был благодарен товарищам Ильи, уже полностью починившим посыпавшееся после форсажа двигло.
Вспоминая все услышанное в свой адрес, Зуб краснел. И вслух обещал больше не мудить с бибикой. Пусть у него и не православная боевая колымага, а всего лишь пацанское зубило, не более.
– Ты, значит, от своего не отойдешь и хочешь уйти на поворот к Черкассам?
– К Кинель-Черкассам.
– Хрен редьки не слаще. – Илья допил портер и открыл еще по бутылочке. – Ты это, братец, как станешь там ехать, гони разом через село насквозь. Говорят, плохо там. Вроде случилось что-то года два назад, караванщики рассказывали. И аккуратнее будь где-то посередке трассы. Недобитки там, в лесах.
– Кто?
– Банда была, от Подбельска и до Отрадного рулила всем. Антон Клыч, батька-Сатана, зверь, садист и просто убивец. Кто-то им накидал таких пиздюлей, что остались рожки да ножки. Вот они-то и гадят, живут, сука, как медведи в лесах, выползают, сторожат, могут подстроить остановку и все. Хорошо, если кончат на месте.
– Спасибо за предупреждение.
– Было бы за что. Тебя наш патруль проводит, вон, шишига готовится выезжать. Пристройся за ним и дуй, пока парни не свернут. Кэмэ десять вальнешь, прикроют. Мы своих, нормальных, не бросаем.
Зуб выдохнул. Не стоило говорить следующее, но и темнить с этим парнем не хотелось.
– Я не нормальный, Илья. Мутант.
Тот отпил, приподнял бровь и оглядел Зуба с ног до головы. Хмыкнул.
– А то я не вижу. И чо?
– Ну, в городе…
– Мы в области, братец. Это у нас получается, батя рассказывал, как раньше, были москвичи и остальные, замкадыши. Типа, кто за МКАДом живет, в Подмосковье и, в целом, Мордоре. Ну, типа России. У нас оно все проще, мы тут делим людей на хороших и плохих. А не по имеющимся хвостам, трем яйцам или дополнительной паре сисек. Кстати, если заедешь, познакомлю. Прекрасная мадам, скажу тебе, любит рисовать, готовит офигенные драники с солянкой и, таки да, заказывает парные бюстгальтеры нашим швеям.
Зуб хохотнул. Развод, так развод, четыре сиськи, ага…
– Ладно. Ты давай, братец, езжай, пацаны уже готовы. Будешь в наших краях – забегай. Евсеев моя фамилия, спроси, меня тут все знают. Удачной дороги, чо.

Глава четырнадцатая. Призрачное счастье

Не верь в хэппи-энд, в жизни так не бывает
Песни Койота

Огромная кошка, напружинившись, заурчала, блеснув клыками и выпуская когти. Хаунд, перехватив правой рукой нож как вышло, надеялся на левую, уже державшую топорик. Сдыхать так с музыкой, натюрлих. Кровь-кишки, все как он любил, точно.
Зверь, хлестанув хвостом, заурчал сильнее, прижав уши.
Хаунд особо зоологом себя не считал, но вот так животины поступают, лишь испугавшись. Кто мог озадачить полосатую красотку? Летающая падла, не иначе. Хаунд втянул воздух, стараясь пробиться через ветер, лениво бьющий в лицо. Вчерашний смрад, идущий от огромной туши, сложно перепутать с чем-то другим.
Не воняло ей. Совсем. В отличие от стаи обезьян, оказавшихся за спиной. Верно?
Ворчание, переходящее в рык, подтвердило ответ. Двадцать голов, не меньше. И ведь это только самцы, судя по запаху. Ну…
– Убью тебя, – Хаунд дернул ноздрями, раздувая их, оскалился, вывалив язык, и харкнул в тигрицу, – падла! Иди сюда! Ну!
Кошка зашипела в ответ, скрежетнула когтями, сделала шаг назад. Отступала, не желая связываться с орущими и ревущими обезьянами, окружившими Хаунда полукольцом. Радовала и грела душу своим поступком и заставляла думать о близком будущем. Одна, пусть и шибко большая кошатина, это плохо, очень плохо. Но стая обезьян-мутантов, двадцать злых боевитых самцов – просто зер шлехт, никак иначе не скажешь.
Тигра ушла совершенно независимо, через десяток трусливых шажочков повернувшись и потрусив с видом – да на хер вы мне не сдались, паскуды немытые, воняете сильно. Сожрешь, потом диарея замучает, не иначе.
Хаунд оглянулся, разворачиваясь, и оскалился в ответ на выставленные зубищи самого большого серо-мохнатого:
– И как же мне теперь вас убивать-то, обалдуи?
Неудивительно, что ответа не случилось. Обезьяны тупо замкнули окружение, взяв Пса плотно и основательно. Не спешили нападать, запугивали, рычали и гордо демонстрировали клычища.
Тонкий момент, самое начало схватки. Хаунд не добыча, а почему-то соперник… Почему?
Он зарычал, напирая грудью на вожака. Тот рявкнул, встал на задние лапы, несколько раз сильно махнув передними, показывая когти. Хаунд, войдя в раж, помахал топором, заметил рядом ветку, подкинул ногой и перерубил. Вожак, заухав и сжав руки во вполне себе кулачищи, вмазал по асфальту, раскрошив немалый его кусок.
– Яволь, герр колонель, – Хаунд хмыкнул, неожиданно начав понимать, – длиной достоинства мы померялись. Чего еще, а?
Вожак рявкнул, сев и понемногу успокаиваясь. Вот оно, сгодилась та самая часть натуры, что звериная. Псу хотелось улыбаться, как счастливому подростку, каким себя и не понял. Но нельзя – покажи зубы, снова повеет агрессией. А все просто.
Его приняли за своего, не иначе. Из-за запаха, где человеком несет не полностью, из-за шерсти, растущей по шее и лезущей через ворот растянутого свитера с груди. Не совсем за своего, но и рвать на куски не спешили, разобравшись. Тарзан, натюрлих, от обезьян, сочинение герра Берроуза, том хрен знает какой-то.
Хорошо, что дальше? Инициация в стаю, красивая лохматая красотка или бой с претендентом на заместителя вожака? Обезьяны расходиться не думали, сидели кружком и ждали решения главного.
И тут рыкнуло с въезда в город, протяжно и заявляя свои права на эту часть территории. И не умолкало, явственно двигаясь сюда. Вожак, втянув новый в этой ситуации запах, фыркнул, демонстрируя знание мира и сообразительность, встал и отправился в сторону железки. На прощание, обернувшись, рыкнул, явно приглашая присоединиться к уходящей стае.
– Не в этот раз. – Хаунд помахал зверю, помешавшему его, возможно, последней рукопашной схватке. – Счастливой охоты, брат.
И обернулся к приближавшемуся монстру.
Длинному, на четырех мостах, с горбатым отсеком КУНГа за тупоносой безкапотной кабиной, фыркающему выхлопами сразу двух дизельных двигателей, тащившему немаленький прицеп, до войны необходимый для транспортировки подбитой бронетехники.
А также Кулибину и Эдди, смотрящим на Хаунда с обезьянами. Эдди явно удивлялся, а вот калека хранил самое настоящее бесстрастное выражение на небритой роже. Типа, мол, и не такое видал, нашел чем удивить.
Эдди выпрыгнул, едва машина встала. В пару шагов оказался рядом, обнял и начал хлопать Хаунда по спине и плечам, радуясь и, заодно, выбивая пыль.
– И я тебя рад видеть, камрад, – остановил трубадура Хаунд, приобняв и начав обнюхивать, – где вкусный подарок дяде Хаунду?
– Щас! – Эдди полез в карман косухи и сотворил чудо. Одну из последних имевшихся в Самаре сигар-«кубинок». – А на!
– Красавец-мужчина и просто Санта-Клаус, – проворчал Хаунд, занявшись своим любимым десертом, – потешил старика. Эй, кибернетический организм, ты, может, поторопишься?
Кулибин, явно нежелающий торопиться, спускался на землю почти минуту и встал, прислонившись к колесу. Прищурился, рассматривая напарника, довольно хекнул.
– Смотрю, ты косишь под пирата? Повязку на глаз, крюк в руку и попугая на плечо, вылитый, ни дна тебе ни покрышки, капитан Флинт перед выходом на пенсию. Хорошо хоть уши обкорнали давно, а то, зуб даю, серьги были.
– И чего?
Эдди вдруг покраснел, надулся и отодвинулся в сторону, корчась от еле сдерживаемого смеха.
– Вот! – Кулибин со значением выстрелил указательным пальцем куда-то в переносицу Хаунда. – Сразу видно, не русский ты человек, а басурман. Вот спроси у меня, кто носит серьги в ухе?
Хаунд, явно чувствуя подставу, спросил.
Кулибин довольно оскалился:
– Серьги в ухе, как говорит старая народно-патриархальная мудрость, носят либо пираты, либо гомосеки. И…
Он удивленно оглянулся:
– Я что-то не наблюдая тут пиратского брига под черным флагом…
Эдди гоготал как откормленный стоялый конь, не скрываясь и даже пустив слезу от восторга. Хаунд, грызя кончик толстой сигары, задумчиво покосился на нее и выпустил дым через ноздри, жалея о двух вещах: что не может пыхнуть им еще и через уши, и что этот мозгоклюй вообще никак не пострадал за всю поездку, при этом умудрившись прикатить точно в запланированное время. Почти. Опоздав на два дня. Но это, по нынешним меркам, не считается. Объяснится потом.
Кулибин вздохнул:
– Ну что ты, Хаунд, за человек, если нет у тебя чувства юмора к жестким мужским приколам, а?
– Да я и не совсем человек, – Пес оскалился, – меня вон вообще, звали в стаю к настоящим самцам. Даже обещали не меньше двух половозрелых молоденьких и мило шерстистых дам.
– Мы заметили. – Эдди похлопал по биноклю в чехле, висевшем на поясе. – Я заметил.
– Что бы нам делать без такого, прости Господи, словоблудного штурмана, – Кулибин махнул на него рукой, – ладно, теперь серьезно. Что с рукой, глазом и заводом?
Хаунд кивнул на едва заметную стену вдалеке:
– Место нашел, завод в ангаре. Но не проверял, занят был. На руке нет мизинца с безымянным, от слова совершенно. Глаз вроде не сильно поврежден, но смотреть пока не могу, слезится и болит. Как дальше – видно будет. И натюрлих, спор ты выиграл.
– Ну, слава яйцам, хоть что-то хорошее, – кивнул Кулибин, – а то я в корень умотался пытаться выдумывать всяческие залепухи со словесными кружевами в адрес нашего мандолиза… мандолиста… мандолиниста… Эдди, как правильно?
– Барда.
– Хуярда. Так, дружок, с тобой вроде понятно. Не ссы, Хаунд, дядя Кулибин тебя немножко починит, сделает, натурально, киборгом.
– Сможешь, йа?
– Ну… – Мастер почесал щеку с щетиной. – Решение на поверхности, шарнирная система, жесткий каркас для тяг и переключателей положений. Рычажное управление в районе за запястьем. Обошьем кожей, может, найдем накладки из серебра с картинками. Все бабы твои будут.
– Они и так мои, если захочу. – Хаунд кивнул, уже рисуя в голове конструкцию. – Нож держать не выйдет. Стрелять? Не хотелось бы использовать интеллект и затраченные усилия для навыка держать ложку и подтирать зад.
– На рынке города скоро начнется бум на пистолеты системы Маузера, модели девяносто шесть Боло. Так, судя по твоим внимательно смотрящим глазам… глазу, ты уже ничего не понимаешь. Это меня не удивляет, ведь я прекрасно помню, что тебе сложно даются простые задачки по механике.
Сделаем удлиненную рукоятку с системой хватки, как у спортивных пистолей, только рассверлим под твои сосиски. Рамочный приклад, складной, как у мини-УЗИ, чтобы ложился на предплечье, не доставая локтя. Так сможешь поначалу точнее пулять.
И система перезарядки у него не как у автоматических, не в рукоятку, а обоймой и сверху в подаватель. Если увеличить магазин, то сможешь таскать с собой патронов двадцать-двадцать пять только в заряженном состоянии. В восхищении, надеюсь, от моего технического гения?
Хаунд кивнул. Перспектива рисовалась куда лучше предполагаемой.
– Вот, знаешь, чего мне жалко в плане твоего буркала?
– Чего?
– Что ты, сука, ни хрена не длинноногая и охренительно красивая блондинка с романтичным подбородком. Иначе сделал бы тебе белую повязку на глаз, да с красным крестом, смотрел бы и вспоминал счастливые молодые годы и любимые фильмы Тарантино.
– Кулибин, – Хаунд затянулся, – признайся, что ты мне завидуешь и ненавидишь?
– Еще как, – согласился тот, – ты здоровый облом с ногами, руками и членом в половину моей руки. А я?
– Подглядывал?
– Да иди ты в жопу, – махнул рукой технарь, – нет у тебя чувства юмора, говорю же. Ладно, покоцанная Элли, встретившая разом Страшилу Мудрого и Железного Дровосека в моем лице, поехали зырить завод.
– А я кто, Храбрый Лев? – поинтересовался Эдди.
– Ты крылатая обезьяна. Хотя, нет, чего я… Ты форменный дуболом, генерал Лан Пирот, перекинувшийся в учителя танцев. Рожу за два дня не обосрешь, плечи в косую сажень, а всего толку – песенки бряцать и баб хендожить. Особенно чужих и в отсутствие мужиков.
– Вы два сраных клоуна и мудозвона, взрывающих мне мозг сразу после того, как я вернулся из Ада, натюрлих. – Пес ухмыльнулся. – Но без вас было скучно.
– Нам тоже. Поехали на завод смотреть.

Про Ерша Хаунд вспомнил одновременно с грохнувшим одним стволом ТОЗом.
– Чо за еб твою мать! – Эдди рухнул на землю.
– Ерш!
– Хаунд, я в плен больше не пойду! Тебе надо, так сдавайся!
– Какой, на хер, плен?!
– Да они ж на танке тут прохерачили, какой! Ты чо, слышь, лапки кверху и все?
– Это моя машина! Мои люди!
– Откуда у тебя танк, блядь?!
– Оттуда! Я Хаунд, Ерш, у меня все наперед просчитано, Кот – случайность. И это ни хрена не танк, а вездеходный артиллерийский специальный автомобильный тягач.
– Ты его догнал? Кота?
– Да. Сдох.
– Ладно, слышишь, подходи.
Кулибин, вытирая лоб, косился на рукав своего бушлата, торчавший наружу ватой.
– Хаунд, а кто этот чудесный юноша, блядь, а? Эй, истеричка, я тебе пинков надаю щас, и не надо смотреть на протезы вместо ног, больнее будет. Ты меня чуть руки не лишил, обморок!
Ерш выглянул из глубины остатков тента фуры, стоящей перед ангаром. Внимательно осмотрел всех троих, уважительно и долго изучая «Ураган», и виновато пожал плечами.
– Это Кулибин, – Хаунд показал на механика, – у него нет ног, он гений и если ты его доведешь, он тебе протез в задницу запихает. А еще не садись с ним бухать. Это Эдди, он добрый.
– И? – Эдди обиженно посмотрел на Хаунда.
– И все. А это Ерш, контрабандист, причем водный, йа, пират в душе и романтик. Он хочет себе чертов баркас и на нем спуститься до Астрахани.
– Что водил? – вдруг очень строго спросил Кулибин. – На чем ходил?
– Да на всем, что по реке шатается. От казанок и до буксира, в Мелекесе подрабатывал как-то. С парусом тоже умею. А чего?
Кулибин и Эдди переглянулись.
– Пока ничего, посмотрим.
Хаунд, пока тоже ничего не поняв, пожал плечами и двинул к ангару.
– Эй, ваша милость, вы куда? – остановил его Кулибин.
– Искать свой завод, натюрлих.
Тот покачал головой, всем видом показывая, насколько кое-кто тут порой туповат. И похлопал рукой по стенке одного из морских контейнеров, жавшихся к ангару.
– Вот он дурило. Вот отметки, они же были в сопроводилках. Вот номер контейнера, это важнее. Щас достанем инструмент, срежем замки и проверим. Ну пойми ты, нехристь, это Россия. Тут даже в войну раздолбаи забивали на инструкции, а уж в мирное-то время… Завод, херзавод, экспериментальное оборудование, бла-бла-бла, привезли поздно или в пятницу, грузчики уже в дрова, день граненого стакана же. Тут и оставили. А утром чик-чирик, хуяк, ку-ку, хера дембель старику, шарик полыхает со всех сторон, всем насрать, а потом все умерли. Понимаешь?
Хаунд сплюнул. Злость внутри клокотала, выкипая через край.
– Не злись. – Эдди похлопал по плечу. – Ты молодец, Пес. Ты смог это сделать, никто бы не справился. На болту ведь прокрутил, получается, думать заставил о другом, делая нужное тебе. Осталось главное – уделать всех и баста.
– Вы, слышь, вообще о чем? – спросил ни хрена не понимающий Ерш. – А?
– Потом, йа, – буркнул Хаунд. – Кулибин?
– Чего?
– «Ураган» целый. Полностью. Я такого не ожидал.
– Сам не ожидал. Мальчишка постарался, выжал все возможное. Интересно только, живой или нет?
– Не проверял?
– Так… – Кулибин мотнул головой. – Радиомолчание же. Я вот, в рот их чих-пых, вовсю подозреваю фейсов в прослушке эфира сразу, как станции заработали на всю катушку. Контора и есть Контора, следи и защищай, епта. Но, думаю, теперь можно. А чего делать будем потом, если живой?
Хаунд скрипнул зубами, едва подавив полыхнувшее внутри пламя. Даже не злости, нет. Самой настоящей ненависти.
– Проверяй.
Эдди уже тащил старую армейскую Р-159 с длиннющим хлыстом антенны.
– Я ему сказал, что если что пойдет не так – стараться доехать километров на двадцать пять до Отрадного, встать, развернуть свою и ждать.
– Координат у него нет, йа?
– Нет. – Кулибин хмыкнул. – Я ж не дурнее паровоза, сам понимаешь. Сейчас попробуем.
Хаунд оставил его колдовать с прибором и, попыхивая сигарой, залез в кабину, ища очень сейчас необходимое. Интуиция не подвела, пойло обнаружилось за сиденьем, в плетеной части чехла.
Ерш не отказался, хлебнув и затихнув. Парня немного лихорадило, что совершенно не удивляло с такими дырками.
– Ты, слышь, недоволен.
– Йа… – Хаунд приложился надолго. – Потерял многое. А это… это еще неизвестно, что даст, натюрлих.
– А что там?
– Завод по переработке нефти в топливо.
Ерш икнул, взял бутыль и глотнул еще раз. Больше.
– Не гонишь?
– Найн, нет, то есть. Экспериментальная установка. Теперь наша.
– А чего злишься?
Хаунд не ответил. Пока и самому было непонятно. Злился и все тут, йа.
– Слышишь меня? – Кулибин оторвался от наушника, отпустив тангетку с микрофоном. – Живой.
Хаунд кивнул. Живой, так живой, какая теперь разница?
– Пусть катит сюда утром и смотрит, чтобы хвоста не случилось. Пока займемся контейнером. Эдди, возьми пулемет и заберись на стену, вон там. Если увидишь, натюрлих, огромную хреновину с крыльями, ори и беги сюда. Ее только с граника брать… Да, это не ты до белки допился, шайссе, это она тут водится. Стервь какая-то, кожаная, тухлятиной воняет.

Дорога ярости 14 
Ночь Зуб провел в поле. Самом настоящем, заставленном скирдами соломы. Парни с Плеча, переговорив с появившимися как из-под земли хозяевами, попросили не разводить костров. Дожди дождями, а остатки неубранной соломы приберут. Особенно если не спалит незваный гостюшка с города. Городских тут почему-то не особо жаловали.
Ехать ночью? Самоубийство. Свет привлечет кого угодно, звук мотора тоже. А не включая фар, не проехать.
Только ему не спалось. Зуб смотрел через свою амбразуру вверх, благо небо открылось полностью. Сейчас такое все чаще, когда звезды не прячутся, освобожденные от мрака двадцатилетнего заточения. Ему они нравились. Загадки в них Зуб не видел, просто любовался мерцанием, таким заметным на черном бесконечном шатре в выси.
Успокаивало.
В голове тихо играла мелодия. Эдди, когда ему надоедали бесконечные вариации про страх темноты, две минуты до полночи и, до кучи, ангельскую пыль, штиль, закат и остальное из обожаемых песен «Железной девы» с «Арией», удивлял. Наигрывал небыстрые проигрыши и мурлыкал Джонни Кэша. Эти Зубу нравились больше. Спокойные, без надрыва, похожие друг на друга и разные. Он слушал и запоминал. Голова же штука такая, может что угодно записать, если правильно пользоваться, вот он и пользовался.
– И в земле меня не удержать…
В землю ему не хотелось. Совершенно. Жизнь, пусть сейчас она и не особо добрая штука, все же замечательна. Даже если и…
Проснувшись, Зуб не смог вспомнить – чего ж там за «и» мелькнуло и пропало. Куда сильнее беспокоили сведенные мышцы. Он даже не откинул сидушку, так и провалился в сон, сидя с прямой спиной.
Осень стала совсем ощутимой. Вчера утром еще как-то теплилось осознание всего лишь первого ее месяца. Сейчас, вместе с сырым туманом и промозглым ветром, никаких иллюзий не оставалось. Стало холодно, не за горами недельные дожди и прячущийся где-то на севере снег.
Только даже ему Зуб бы обрадовался. Ведь снег означал бы одно: Зуб жив.
Карта рассказывала про сорок километров. Верить в спокойную дорогу ему хотелось, но казалось смешным. Кусок не лез в горло, но он все же кое-как поел. Три куска сала, сухарь, едва размокший в воде. Нормально, сил достаточно, в себя пришел, пора и в путь. Срок, назначенный в самом начале, вышел вчера. Только не страшно. С Кулибиным Зуб говорил перед самой темнотой. Его ждали все, вся их гоп-компания, выжившая в вероломном нападении. Хитрость удалась.
Знать бы еще, что Хаунд и остальные забыли в Отрадном?
«Ласточка», пофыркивая, ковыляла по влажно-склизкому полю. За ночь земля раскисла, покрышки раскидывали грязь, не отпускавшую неожиданных гостей. Мелькнувшие за перепревшими и начавшими гнить стогами селяне покоя не внушали. Уважение к мужикам с Плеча, понятно, дело такое… Но и заграбастать в хозяйство рабочую машину, раба и его приблуды, наверняка напичканные одна на другую, местным явно хотелось.
Люди оскотиниваются быстро. Это Кулибин сказал еще весной, занимаясь починкой «урагана». Война с Бедой это только доказали. И привести их в норму запросто, уговорами и даже деловыми предложениями, ни хрена не выйдет. В городе, где несколько властей, договориться не могут. А тут, посреди области размером в пару-тройку маленьких европейских стран тем более.
Террор. Полевые суды-тройки. Гарнизоны и патрули. Хаунд и его банда только так видели возможность наведения порядка. Стальной позвоночный столб власти, обросший костяком и мускулами силовиков. Распределение ресурсов под четким контролем и совсем уж жесткий сбор их же. Трудовые лагеря с исправительными наказаниями всем нарушившим законы возрождающейся страны. Дублирующие друг друга органы контроля и третий, присматривающий за ними. Война со спекулянтами и ростовщиками, бандами и зажравшимися начальничками на местах. Проверки, летучки и карательные отряды, топящие в крови любую попытку бунта.
– Все это уже проходили, ебаный ты насос, – ворчал Кулибин, ностальгирующий по доллару за пятнадцать рублей, первому «Настоящему герою», молодости, когда хер стоял и ноги были. – История, обормот, она циклична. Только случись война – тут же вылезают комиссары. И лагеря. Знаешь, откуда у нас в Гражданскую оно появилось? Думаешь, от большевиков? Хера те на воротник, от опыта другой гражданской, Севера и Юга, в стане самого настоящего, а не вероятного, противника. Оттуда оно и пошло, разве что трибуналы с ЧОНовцами случились раньше, во Франции, когда Вандею с жанами-шуанами революционеры гробили. И нас оно снова ждет, поверь мне.
Зуб гнал по трассе, выбравшись с третьей попытки на асфальт. Странно, но дорога оказалась почти отличной. Машина шла ровно, слева и справа тянулись поля с лугами, окаймленный лесом и пролесками. Курганы, подъемы-спуски, но небольшие, иногда открывалось и настоящее приволье, когда отсюда и до края – только желтая степная трава и небо над ней.
Зуб крутил баранку, автоматом переключал скорости, давил на педали и смотрел вперед. И думал. Думы оказывались невеселыми. Потому что Кулибин оказался прав. Не попытались его схарчить всего за неполный световой день, если сложить, только ведьма и Илья с дальнобоями. А остальные, даже не знающие бродягу на «девятке»? То-то… что возвращающаяся жизнь, конечно, это добро. Только кулаки у добра должны быть сильнее и постоянно готовы сломать противника. Даже если противник кажется правым.
Сам Зуб полгода назад только и жил, что грабежами, боями и погонями вместе с Воронами. Шесть сраных месяцев, а в башке уже целая философия с рассуждениями. Крандец, короче.
Да и планы у Хаунда поменялись. С Воронами раскол, с сестрой его споры. Пес не ждал, когда в городе начнется война, не ждал покупателей на его услуги. Расхотел стать своим в правительстве новой Самары, собирающей назад свои волости, и теперь желал быть свободным, взяв свое и не отдавая ничего. И Зуб его понимал.
Когда вокруг бой, то все просто – свои и чужие, враги. Бей и выживай. А отправь его с заданием сюда, например, примучить сельцо, заставить пахать на благо земли самарской, а не единолично, справится ли?
– И в земле меня не удержать…
На земле крестьян удержать тоже сложно. В землю закопать проще. А ему немного расхотелось. Защищаясь, если лезут, да. А вот так… расстроился внутри механизм, казалось все неправильным. Движку вон здорово, молоти и молоти себе, накручивать километры помогай. Только он, Зуб, не движок бессловесный, у него мысли есть.
Проезжая через Черкассы, не удержался. Остановился на мосту, смотрел на реку, спокойно бегущую по своим делам. На еще не утонувшие коряги с листьями, сплавляющиеся вниз, к Самарке. Вот и его так же несет, куда прибьет, выкинет или потопит?
Село лежало вокруг мертвым и немым костяком самого себя. Страшно. Ни дымка, ни человека. Только разваленные дома, упавшие заборы, сгнившие машины и ветер, гонявший подсохшую листву. Все.
Пустота вокруг. Пустота внутри. Зуб гнал по трассе, следя за дорогой и стараясь не думать. Там свои, там появится цель и все встанет на места. Это просто от одиночества и озлобленности на мир вокруг. Непонимание и отторжение, точно. Хренов Кулибин со своими сохраненными книгами и привычкой заставлять их читать. Раньше было проще. Раньше не хотелось думать.
Эдди Зуб заметил издалека. Тот, выглядывая из развалин белого здания, махал ему красным платком-банданой, обычно намотанной на шее. Ну вот и все, конец пути.
«Ласточка», вкатившись во двор, фыркнула, затихая. Как поприветствовала огромного старшего брата-«урагана», знакомого до миллиметра. Кулибин, недовольно осматривающий огромный тракторный прицеп-перевозчик, плевался и ругался. Хаунд заметив Зуба, кивнул и поманил к ним.
И радости никакой нет, только Эдди вон лыбится… Лыбился.
– Молодец, йа. – Хаунд, замотанный по голове, смотрел строго и зло. – А меня сделали короче на несколько сантиметров. Вот.
И положил ладонь правой руки на правое плечо Зуба. На правое? Зуб вздрогнул и…
Хаунд ударил его локтем в голову, вырубив, а не насмерть. Мальчишка еще нужен.

Эпилог

(злой, грустный и с совершенно ненужной удачей) 

– Пришел в себя?
Зуб проморгался, ворочая головой во все стороны. В ней, к слову, звенело, да очень некисло. Хаунд, сидя на бочке, смотрел зло и хмуро. А он сам? А он заботливо прислонен к колесу «Урагана». Вот такая вот хреновина вдруг. И почему?
– Да. Пришел.
– Гут, йа.
Смотря на опасного зверя, видя его глаза, главное – не показывать страха. Вот как сейчас. Только вот беда, Зуб боялся. Пусть и не очень хорошо, но успел разобраться в чудовище, называвшем себя Хаундом.
Просто так Пес ничего не делал. Особенно со своими союзниками. Бывшими союзниками, судя по всему.
– Что ты ей рассказал?
Объяснять, кто такая «она», не требовалось. Общей женщиной для них двоих была только Девил. И именно сейчас Зубу стало совсем страшно.
– О чем?
– Об этом.
Хаунд кивнул на контейнер, стоящий с открытыми дверями и показывающий начинку: большой прямоугольник с выступами, гофрированными шлангами. Торчащими патрубками, пультом управления, датчиками, манометрами и кучей остального.
– Я не знаю, что это, – честно сказал Зуб. – Знал бы, то сказал. Я про Отрадный узнал на второй день, когда мы прятались на пятом хлебозаводе, в цеху. Взорвал машинкой, как Кулибин приказал, бункер, и ушел. А что такое с Девил? Она вообще жива?
– Жива? – сплюнул Кулибин, простучав мимо, почти пробегая на недавно сделанных протезах. – Она нас всех закопает, сестренка твоя.
Хаунд фыркнул, дернул ноздрями, уставившись единственным глазом на Зуба. Смотрелся он, пусть и в новой обмотке бинтом, плохо. Почти полностью затянувшийся шрам, прячущийся в бороде, у самого глаза краснел видимыми миллиметрами.
– Зуб, – Пес достал из кармана старого плаща, должного сгореть в бункере четыре дня назад, портсигар, – мне, натюрлих, крайне редко не хочется узнавать правду без силовых и болезненных методов. Ты же знаешь это, парень, йа?
Зуб знал. Применять предметы, совершенно не предназначенные для разговора по душам или исповеди, Хаунд умел. И пользовал регулярно, если того требовала ситуация.
– Что ты хочешь сказать, Хаунд? – Ему стало страшно еще больше, так, что не ожидаешь, но стало. – Девил как-то подставила тебя, погибла сама или попала в плен…
– Почему ты думаешь, что она умерла или захвачена?
Зуб прищурился. Не нравился ему вопрос. Ведь он же, сам Зуб, тогда ночью и…
– В «Фейт» никого не было. Я ночью ходил смотреть. И рядом тоже не лежала.
– И что?
Зуб начал злиться, радуясь этому, ведь страх отступал.
– Чтокаешь? В ее машине вы были вдвоем. Вот сидишь ты, а ее нет, значит?
– Хрен это что значит, Зуб. – Хаунд сплюнул. Поднял руку, показав два пенька вместо пальцев. – Я был один в машине.
– Что?!
Хаунд наблюдал за ним, покрасневшим, побелевшим, соображающим. Неужели, натюрлих, Девил опасалась что-то сказать ему, пареньку, бывшему ей вроде как братом?
– Как фейсы пытались попасть в бункер? – Хаунд уставился на Зуба еще сильнее. Ложь почувствовать невозможно в двух случаях. Когда человек не врет или когда врет умело и опытно. Верить в неопытность Зуба, яволь, тянуло. Но сейчас он начал свою войну, а в ней побеждает тот, кто не доверяет, проверяет и обманывает сам.
– Молча, как! – Зуб уставился на свои колени.
– Расскажи мне, парень, как они это делали! – рявкнул все же закипевший Пес.
– Замок пытались вскрыть. – Зуб не отрывался от коленей. Они же, впрямь, пытались…
– Наш механический кодовый замок, пускающий ко второй двери, так?
– Да.
– Почему не открыли?
– Не знаю. – Зуб шмыгнул носом. Задачка становилась простой, но верить в решение не хотелось.
– Я код заменил сразу, как они тогда уехали к Воронам. – Кулибин, присевший отдохнуть, растирал, как мог, культю, не закрытую протезом. – И тебе не сказал. И Эдди не сказал.
– Вы знали? – Зуб скрипнул зубами. – И манатки вы с Эдди собрали без меня, так? Плащ этот откуда здесь?
– Не ори, йа. – Хаунд глотнул воды. – Ты бы доверял сам себе, окажись на нашем месте?
Зуб мотнул головой. Да, если все ведет к подставе от Девил, то точно не стал бы.
– Вы меня для проверки вперед пустили? – Он покосился на Кулибина.
– Да, – калека принялся за вторую ногу, морщась от боли, – и расчистить дорогу. Половина твоей сраной банды дебилов-отморозков вас с сестрой так ненавидят, что это показалось прельстивым. Ты молодчина, Зубина, справился на пять с плюсом. А куда ты делся после Новосемейкино?
– У Бабы-Яги ночевал, – буркнул Зуб, – суки вы все. А я думаю, чего у меня на душе так неспокойно, как насрали в нее. Все вы как мудаки конченые себя повели. И как суки тоже.
– Пронять хочешь? – поинтересовался Кулибин. – Ты уже пронял, раз живой до сих пор. И дело вовсе не в том, что мавр сделал свое дело и может уходить. Как заложник ты нам не всрался совсем. Раз она тебя прокинула, то весь этот треп за брата с сестрой есть все же пиздеж. А ты ей был нужен как шпион, доносящий на всех и каждого от благодарности. Ну, и как собачонка. Домашний, в рот мне ноги, любимец. Жестоко, сука, но справедливо, хули.
Зуб не ответил. Хреново как-то заканчивалось героическое путешествие по его собственной дороге ярости, пламени, свинца со сталью и крови. Все рушилось и ничего не показывалось взамен даже в перспективе. Хотя, почему? В ближайшей весьма даже являлось как наяву.
– В голову выстрели. – Он посмотрел на Хаунда.
– Я подумаю, – пообещал тот, – лучше, натюрлих, в позвонок, вот здесь.
И постучал себя по шее, чуть ниже затылка.
– Врачи специальной комиссии, еще в СССР, высчитали, йа, что попадание сюда убивает сразу и без боли.
– Спасибо.
Хаунд встал. Покрутил головой, кого-то отыскивая.
– Ерш!
Зуб посмотрел в сторону голоса. О, какой-то новый шиш, нарисовался, не сотрешь. Тоже весь перемотанный и рожа бледная. Вот ведь… еще день назад пристал бы с расспросами – кто, чего, где, как, кому и когда мстить начнем, шеф, за глаз с пальцами?!
– Я сейчас переведу его в «Ураган». Садись в КУНГ и знакомься с ним, йа.
Знакомься… Зуб хмыкнул над иронией.
Хаунд, затащив парня внутрь, отошел за контейнер, ожидая Кулибина. Пора было решать – как дальше.
– Мы, знаешь, опоздали, конечно, – начал тот, вернувшись к опасной теме, – но не зря.
Хаунд сплюнул. Будь эти двое тут вовремя, все могло сложиться иначе. Пусть и не на много.
– Смотрю, дружок, гневаться ты совсем раздумал?
– Йа. Как мы погрузим эту штуку на прицеп?
– Молча. – Кулибин пожал плечами. – Люди без всяких стотонных автокранов Либхерр монумент на Дворцовой в Питере поставили. Либхерр это марка, а не то, что ты подумал, дылда. В ангаре балки есть, кран тоже, сделаем. Вопрос в другом.
– В чем?
– Тут два блока. Второй в маленьком контейнере. И без него, сам понимаешь, хрена лысого что выгорит. А на прицеп мы один впихнем и все. Я тут нашарил небольшой, думаю, получится. Нужно вон там гать будет сделать, на том черном дерьме, иначе встанем. Но то херня. Маленький прицеп помрет километров через сорок.
– И что делать? – Хаунд покосился на козырь, должный помочь отыграть назад все потерянное.
– Ерш у тебя, говоришь, прям сраный Джек-Воробей?
– Кто?
– Капитан, епта, судна.
Хаунд кивнул. Вроде как да, натюрлих.
– Нашли мы тут кое-что. Надо сегодня мотануть и проверить. «Девятка» здесь, вот вдвоем и скатаетесь, на карте покажу – где.
– Гут. Завод нужно предложить Коммунару. Остальным от мертвого осла уши. Думаю, что под мостом через Кинель идти будет тяжело, если ты говоришь про реку.
– Не обязательно там идти с грузом. Главное, доставить ближе к Дубраве, балбес.
Хаунд кивнул. План вроде вырисовывался. С «коммунарами», обеспечивающими город и окрестности порохом и прочими опасными материалами, он договорится. Задел есть, они с ними никогда друг друга не кидали и даже сотрудничали. Гут.
– Пацана, как понимаю, кончать не станешь? – Калека смотрел куда-то не на Хаунда. – Глупо, наверное…
– Все ты понимаешь верно. – Хаунд покосился на него. – Нам руки, ноги и умная голова нужны. Мозгами пораскинуть, и не в смысле, что по стенке. Да и не хочу, йа. Стареть стал, наверное.
– Сентиментальный становишься, – Кулибин согласился, – этих тут кокнул без выдумки вообще. Ну, то ладно. А вот…
– Чего ты мне мозг через ухо выпиваешь?!
– Я вот чего не пойму. – Кулибин закурил. – Савва нам все слил, весь их коварный план. Мы, превентивно немного пострадав, выиграли, а ему, понятно, теперь доля… Ты ж у нас благородно держишь слово, сука. Но почему его не заподозрят, а? Что там за долбоебы сидят, что не просчитали его на раз-два?
Хаунд хмыкнул.
– Я ему пальцы откусил. Как раз при них… Ну, не полностью, йа.
– Вот ты сука, а, жестокая и беспощадная. Ладно бы, блядь, самому себе, но Савва…
– Алиби.
Кулибин кивнул. А ведь верно.
Ехать действительно оказалось недалеко, а Кулибин указал все точно. Рассказал, как маскировали находку, как отводили подальше от дороги, спрятав у села Тимашево, в густо разросшихся ивах, ветви которых закрывали почти треть реки.
– Я тебе зачем, слышь? – поинтересовался Ерш, постоянно оглядываясь.
Хаунд, осматривая окрестности, покосился на него.
– Нужен, йа. Не ссы, капитан, в округе только небольшие аборигены. И тех не заметно. Иди за мной, сейчас порадуешься.
– Я не капитан, так-то.
Пес довольно оскалился, уже видя впереди нужное. Даже краска слезла не полностью, светлея через ветви и камуфлированную сетку, кое-как закрывшую часть находки. Чудеса, йа, больше никак не скажешь.
– Ну и…
Ерш заткнулся. Сглотнул, глядя вперед.
– Да ну меня на хер.
– Найн, – Хаунд хохотнул, – у нас такого не водится. Только патриархальные гетеросексуальные отношения. Поможешь, сделаю капитаном.
Ерш не ответил. Наплевав на боль, уже торопился вперед. Шел, как кобель к сучке в течке. И было с чего.
Небольшое, но хорошее. С мачтой, светлеющей закатанными парусами. С трубой машины, дающей механической ход судну. С надстройкой, прячущей каюту и рулевым колесом перед ней. И с черными буквами, успевшими выцвесть, но все равно видимыми. Хорошее имя дали кораблю, йа.
«Арго».

Самара, ноябрь 2018 – февраль 2019 

* * *

Здравствуйте вам, уважаемые и обожаемые! (с)

Почему книга оказалась поделенной на две сюжетных линии и снова возник призрак Безумного Макса Рокатански и «Дороги ярости» гениального Миллера? Потому что драйв, бензак и настоящие стальные машины – это круто.
Почему не случилось вроде бы обещанного противостояния внутри огромной Самары, а вместо этого вы получили новый поход из точки А в точку Б? Потому что мне, как автору, захотелось именно так. Понятно, что стоит прислушиваться к высказываемым мнениям и не подкидывать уголька самому… Но хорошая книга часто живет сама по себе, а не по плану.
Почему не хочется писать много и пытаться сказать что-то проникновенное, правильное и настраивающее на нужный лад? Потому что все, необходимое для диалога с читателями надо вкладывать в буквы, рождающие строчки, переходящие в абзацы, главы и последнюю точку. И только так.
В этом году у меня ровно пятилетка в серии. Хочется ли мне, как год назад, написать книгу с Шамилем о двух бородачах? Пока еще да.
Планирую закрыть трилогию Пса? Наверное, да. Но тут только время покажет.
В любом случае – огромное спасибо за то, что уже седьмую мою книгу Вселенной вы будете рядом, это же так прекрасно.
Надеюсь, что вторая история о Хаунде вам понравилась. Если расскажете свое мнение о ней – буду рад.
А пока – всего хорошего и до свидания.